?

Log in

No account? Create an account
Является ли сдача в аренду жилого дома (дом был получен в порядке наследования) ИП или юридическому лицу предпринимательской деятельностью?

По данному вопросу мы придерживаемся следующей позиции:

Полученный по наследству жилой дом, временно в силу обстоятельств сдаваемый наследником (который не планирует осуществлять эту деятельность на постоянной основе) в аренду, не считается используемым налогоплательщиком в предпринимательской деятельности и не требует регистрации в качестве индивидуального предпринимателя (ИП).

Обоснование позиции:
Read more...Collapse )
ИП зарегистрирован и фактически проживает в Вологодской области. Там же осуществляет свою предпринимательскую деятельность (оказание консультационных услуг по бухгалтерскому учету, сдача недвижимости в аренду, оптовая торговля пиломатериалами), применяет УСН с объектом налогообложения "доходы". Этот ИП в 2018 году купил земельный участок в г. Воронеже и заключил с несколькими организациями (ООО) договоры аренды земельных участков, которые будут использоваться для производственных целей - для платных стоянок автомобилей арендаторов. Вид разрешенного использования земельного участка, подлежащего сдаче в аренду, - земли населенных пунктов, назначение - под строительство складских помещений.
Какие системы налогообложения возможно применять ИП по его деятельности в г. Воронеже?
Нужно ли ИП вставать на налоговый учет в г. Воронеже? Если да, то на каком основании?

Read more...Collapse )
У организации, зарегистрированной в Москве, находится в собственности административное здание, по которому налог на имущество исчисляется исходя из кадастровой стоимости. До 31 июля 2016 г. компания имела статус субъекта малого предпринимательства (выписка из базы данных субъектов малого и среднего предпринимательства г. Москвы). С 1 августа 2016 г. организация не попала в Единый реестр субъектов малого и среднего предпринимательства. Имеет ли она право применять в 2016 г. льготу по налогу на имущество в соответствии с п. 1 ст. 4.1 Закона г. Москвы от 05.11.2003 N 64?


Пунктом 1 ст. 4.1 Закона г. Москвы от 05.11.2003 N 64 "О налоге на имущество организаций" (далее - Закон N 64) предусмотрена льгота в отношении объектов недвижимости, налоговая база по которым определяется как их кадастровая стоимость. Для ее получения, в частности, необходимо, чтобы организация являлась субъектом малого предпринимательства. В Законе N 64 нет указаний о том, что для получения льготы организация должна быть внесена в реестр субъектов малого и среднего предпринимательства (далее - реестр).
Понятие субъектов малого и среднего предпринимательства дано в ст. 4 Федерального закона от 24.07.2007 N 209-ФЗ "О развитии малого и среднего предпринимательства в Российской Федерации" (далее - Закон N 209-ФЗ). К ним относятся компании, соответствующие условиям ч. 1.1 данной статьи.
С 1 января 2016 г. некоторые из этих условий изменились. В частности, это касается ограничений по численности и доходам. Сами числовые значения остались прежними: не более 100 человек и не более 800 млн. руб. Однако если раньше с ними сравнивалась средняя численность работников за год и выручка от реализации товаров (работ, услуг) без учета НДС, то теперь - среднесписочная численность и доходы, определяемые в порядке, установленном законодательством РФ о налогах и сборах, и суммируемые по всем налоговым режимам (п. 2, 3 ч. 1.1 ст. 4 Закона N 209-ФЗ).
С 1 июля 2016 г. действует новая ст. 4.1 Закона N 209-ФЗ. Ей установлено, что теперь компании, удовлетворяющие критериям ч. 1.1 ст. 4 Закона N 209-ФЗ, включаются в реестр, который ведет ФНС России. В соответствии с ч. 4 ст. 4.1 Закона N 209-ФЗ при внесении организаций в реестр берутся показатели среднесписочной численности и доходов за предшествующий календарный год. Сведения вносятся ежегодно 10 августа текущего календарного года на основе данных, имеющихся у ФНС России по состоянию на 1 июля текущего календарного года (п. 1 ч. 5 ст. 4.1 Закона N 209-ФЗ). В письме от 23.08.2016 N СА-4-14/15480 ФНС России разъяснила, что для формирования реестра использовались данные за 2015 г. Следовательно, если в 2015 г. среднесписочная численность и (или) доходы компании превысили установленные пределы, она в реестр не включается, так как не соответствует критериям субъекта малого предпринимательства.
Таким образом, организации надо проверить свои данные по среднесписочной численности и доходам за 2015 г. на их соответствие критериям ч. 1.1 ст. 4 Закона N 209-ФЗ. И если окажется, что они превышают установленные пределы, компания не вправе применять в 2016 г. льготу по налогу на имущество.

Пишите WhatsApp +79302781000

Читайте Telegram t.me/alegribov

Читайте ICQ alegribov
ИП накопил денежные средства на своем расчетном счете.
Может ли он использовать эти накопления в личных целях (купить путевку, снять наличные, как чистый доход), а не в предпринимательской деятельности?

Рассмотрев вопрос, мы пришли к следующему выводу:
Денежные средства, оставшиеся в распоряжении предпринимателя после уплаты налогов, расходуются им (в том числе и с расчетного счета) по своему усмотрению.

Обоснование вывода:
ГК РФ не разделяет имущество (в том числе денежные средства) физического лица на имущество, принадлежащее ему исключительно как гражданину, и имущество, принадлежащее ему исключительно как ИП. Регистрация физического лица в качестве предпринимателя не влечет обособления части имущества этого лица, поскольку факт государственной регистрации в качестве предпринимателя не означает возникновения нового субъекта с обособленным имуществом, а предпринимательская деятельность гражданина является деятельностью самого гражданина (смотрите также письмо УФНС России по г. Москве от 26.08.2011 N 20-14/2/083177@).

В определении от 15.05.2001 N 88-О КС РФ, основываясь на п. 1 ст. 23, ст. 24, ст. 25 ГК РФ, выразил следующую правовую позицию: поскольку юридически имущество ИП, используемое им в личных целях, не обособлено от имущества, непосредственно используемого для осуществления индивидуальной предпринимательской деятельности, он отвечает по обязательствам, в том числе связанным с предпринимательской деятельностью, всем своим имуществом, за исключением того, на которое в соответствии с законом не может быть обращено взыскание.

Иными словами, обязательства ИП, связанные с его предпринимательской деятельностью, не обособляются от его прочих обязательств как физического лица. Поэтому гражданин, зарегистрированный в качестве предпринимателя, продолжает под своим именем осуществлять права и исполнять обязанности, возникшие у него до такой регистрации, он также отвечает по своим обязательствам всем принадлежащим ему имуществом, приобретенным как до, так и после такой регистрации.

Гражданин, имея статус ИП, использует свое имущество не только для занятия предпринимательской деятельностью, но и в качестве собственно личного имущества, необходимого для осуществления неотчуждаемых прав и свобод (п. 4 постановления КС РФ от 17.12.1996 N 20-П, постановления ФАС Центрального округа от 17.03.2010 N А62-7448/2009, ФАС Уральского округа от 27.02.2010 N Ф09-972/10-С2, ФАС Волго-Вятского округа от 18.08.2008 N А38-407/2008-4-53, письмо МНС России от 06.07.2004 N 04-3-01/398). И наоборот, граждане, осуществляющие предпринимательскую деятельность без образования юридического лица, не имеют обособленного имущества, предназначенного для осуществления предпринимательской деятельности (постановления ФАС Северо-Кавказского округа от 06.04.2011 N А15-1197/2010, ФАС Восточно-Сибирского округа от 21.09.2010 N А74-1370/2010). Это касается любого имущества, принадлежащего лицу, зарегистрированному в качестве ИП (постановления ФАС Уральского округа от 29.03.2012 N Ф09-981/12 по делу N А76-11260/2011, от 10.06.2009 N Ф09-3754/09-С2, ФАС Восточно-Сибирского округа от 21.02.2012 N Ф02-18/12 по делу N А33-9549/2011, ФАС Западно-Сибирского округа от 19.11.2010 по делу N А70-13094/2005, Восемнадцатого арбитражного апелляционного суда от 17.07.2012 N 18АП-5812/12 и другие).

Таким образом, денежные средства, полученные от предпринимательской деятельности, принадлежат индивидуальному предпринимателю как гражданину и он вправе распоряжаться ими по своему усмотрению (ст.ст. 128, 209 ГК РФ). Аналогично ИП может использовать в предпринимательской деятельности денежные средства, принадлежащие ему как физическому лицу, при этом не имеет значения, за счет каких источников получены данные денежные средства.

Сказанное подтверждается и официальными разъяснениями представителей Минфина России и налоговых органов. Так, в письме УФНС по г. Москве от 17.10.2005 N 18-12/3/74603 отмечается, что обязанность налоговых органов по осуществлению контроля над направлениями расходования доходов, остающихся в распоряжении индивидуального предпринимателя после налогообложения, действующим законодательством не предусмотрена. А в письме УФНС России по г. Москве от 28.05.2009 N 20-14/2/054094 также разъяснено, что денежные средства, которые остались на расчетном счете индивидуального предпринимателя после уплаты налога, уплачиваемого в связи с применением УСН, могут быть использованы им на личные нужды. При этом уплачивать НДФЛ с указанных средств не следует, так как налогообложение сумм денежных средств, снятых с расчетного счета индивидуального предпринимателя для использования их в личных нуждах, в НК РФ не предусмотрено. Вывод о том, что денежные средства, которые остались на расчетном счете индивидуального предпринимателя после уплаты налогов, могут быть использованы им на личные нужды и при этом обязанности по уплате НДФЛ у предпринимателя не возникает, представлен в письмах Минфина России от 21.08.2013 N 03-11-11/34286, от 03.02.2009 N 03-11-09/35, от 25.11.2008 N 03-04-05-01/441, от 11.12.2006 N 03-11-05/270, УФНС России по г. Москве от 24.09.2012 N 20-14/089723@.

Итак, расходовать денежные средства, полученные в результате осуществления предпринимательской деятельности, ИП может по своему усмотрению. Что касается расходования средств именно с расчетного счета, то необходимо учитывать следующее.
В силу п. 2.3 Инструкции Банка России от 30.05.2014 N 153-И "Об открытии и закрытии банковских счетов" (далее - Инструкция) расчетные счета открываются юридическим лицам, не являющимся кредитными организациями, а также индивидуальным предпринимателям или физическим лицам, занимающимся в установленном законодательством РФ порядке частной практикой, для совершения операций, связанных с предпринимательской деятельностью или частной практикой. Для совершения операций, не связанных с предпринимательской деятельностью или частной практикой, физическим лицам открываются текущие счета (п. 2.2 Инструкции).

Таким образом, расчетный счет предназначен именно для целей осуществления расчетов, связанных с предпринимательской деятельностью. Вместе с тем, учитывая, что имущество физического лица, имеющего статус ИП, юридически не разграничено, можно сделать вывод, что ИП может использовать для целей не связанных с предпринимательской деятельностью как расчетный счет, так и текущий счет. При этом само назначение расчетного счета (для совершения расчетов, связанных с предпринимательской деятельностью) не меняет характера перечисленных на него денежных средств.

Прямого запрета на перечисление с расчетного счета денежных средств на цели, не связанные с предпринимательской деятельностью, законодательство РФ не содержит. Таким образом, считаем, что ИП вправе перевести со своего расчетного счета деньги в оплату, например, туристических услуг, а также любых других товаров, работ, услуг.

По поводу снятия с расчетного счета наличных средств хотим обратить Ваше внимание, что все ИП обязаны соблюдать требования Указания Банка России от 11 марта 2014 г. N 3210-У "О порядке ведения кассовых операций юридическими лицами и упрощенном порядке ведения кассовых операций индивидуальными предпринимателями и субъектами малого предпринимательства", а также Указания Банка России от 07.10.2013 N 3073-У "Об осуществлении наличных расчетов".

Названные правовые акты не ограничивают право индивидуальных предпринимателей по своему усмотрению распоряжаться денежными средствами, хранящимися на его расчетном счете, переводить эти средства на свой текущий счет, снимать их со счета и использовать на любые цели, в том числе не связанные с осуществлением предпринимательской деятельности.

Законодательством также не установлены лимиты на снятие наличных или перевод денежных средств, однако в данном случае следует учитывать, что на организации, осуществляющие операции с денежными средствами (в частности на банки), возложена обязанность по выполнению требований Федерального закона от 07.08.2001 N 115-ФЗ "О противодействии легализации (отмыванию) доходов, полученных преступным путем, и финансированию терроризма".
Проблемы конкуренции между различными видами подведомственности и подсудности гражданских дел судам *(1)

В статье анализируются проблемы конкуренции между различными видами подведомственности и подсудности, т.е. ситуации, когда рассматриваемое судом общей юрисдикции или арбитражным судом дело обнаруживает признаки, позволяющие относить его одновременно к различным разновидностям подведомственности и подсудности. Вырабатываются критерии, помогающие разграничивать пересекающиеся виды подведомственности и подсудности и тем самым верно определять орган судебной власти, компетентный для рассмотрения конкретного гражданского дела.

[Spoiler (click to open)]Проблемы определения компетенции различных органов судебной власти традиционно представляли и представляют интерес для научных изысканий. Происходящие в настоящий момент процессы реформирования судебной системы, сопровождающиеся увеличением количества судоустройственных законодательных актов, принятием законодательных положений переходного характера, и другие факторы только обостряют остающиеся нерешенными проблемы подведомственности и подсудности.
Достаточно сказать, что само употребление терминов "подведомственность" и "подсудность" сейчас должно сопровождаться известными оговорками. Как отмечал проф. В.В. Ярков, "слияние высших судов не решит вопросов подведомственности, которые в этом случае трансформируются в вопросы разграничения подсудности между судами в рамках единой судебной системы"*(2). Принимаемые нормативно-правовые акты периода объединения судов пока сохраняют прежнюю систему понятий*(3), на что уже указывалось в литературе*(4). Во избежание разночтений мы также оставляем за собой право употреблять их в прежнем значении.
В основе формулирования критериев подведомственности и подсудности гражданских дел и, соответственно, разграничения компетенции судов лежат два подхода, различающиеся степенью конкретизации нормативного предписания: 1) подход, основанный на формулировании общих критериев подведомственности и подсудности дел определенным судам; 2) прямое указание на категорию дела, подлежащего рассмотрению в определенном суде. Большинство норм о подведомственности и подсудности, содержащиеся в ГПК и АПК РФ, построены именно на перечислении категорий дел, рассматриваемых определенными судами общей юрисдикции и арбитражными судами (законодательные новеллы последних лет допускают даже прямое указание на орган судебной власти - Арбитражный суд Тверской области, Центральный районный суд г. Новосибирска и т.д.).
Однако подведомственность и подсудность - это структурированные процессуальные явления, которые, в свою очередь, разделяются на виды. Такие виды вступают во взаимную конкуренцию, следовательно, разграничение подведомственности и подсудности - это в том числе проблема разграничения видов подведомственности и подсудности. Этот вопрос не получил должного внимания в научной литературе, а в имеющихся работах он методологически освещается с других позиций.
Проблемы конкуренции между видами подведомственности и подсудности обнаруживают некую общность подходов в их решении, что связано, по всей вероятности, с функциональной близостью этих институтов цивилистического процесса*(5). В связи с этим их совместное рассмотрение в рамках одного исследования представляется продуктивным.

Конкуренция между различными видами подведомственности

Конкуренция между различными видами подведомственности достаточно многогранна. Она может повлечь коллизию подведомственности, т.е. ситуацию, при которой одно дело может подлежать рассмотрению различными органами или, наоборот, при которой юридическое дело не будет относиться к компетенции ни одного органа*(6). Коллизия расценивается как негативное для юрисдикционной деятельности явление, и с целью устранения подобных ситуаций законодатель вынужден принимать специальные коллизионные нормы (например, ч. 4 ст. 22 ГПК РФ) или предпринимать иные меры*(7). Конкуренция между видами подведомственности предполагает поиск путей для ее устранения на базе стабильных и научно обоснованных критериев.
Вопрос о разграничении видов подведомственности как проблема практического характера имеет значение лишь применительно к разграничению видов подведомственности, выделяемых в гражданском процессе, от видов, выделяемых в арбитражном процессе. Разграничение видов внутри систем гражданского и арбитражного процесса не имеет аналогичного практического значения (в отличие от разделения видов подсудности), поскольку, если дело в принципе отнесено к компетенции определенной системы судов, то вопрос о видах подведомственности отходит на второй план.
Таким образом, конкуренция предполагает сравнение видов подведомственности дел, отнесенных к ведению судов общей юрисдикции и арбитражных судов. Сравнение видов подведомственности должно способствовать выработке алгоритма их разграничения.
В доктрине процессуального права выделяются различные виды подведомственности дел судам общей юрисдикции и арбитражным судам. Наиболее актуальным представляется сравнение общей и специальной подведомственности - соответствующие виды имеются в гражданском и в арбитражном процессе.
Дела, объединенные в АПК РФ термином "специальная подведомственность" (ст. 33 АПК РФ), могут вступать в конкуренцию с общей подведомственностью дел, отнесенных к ведению судов общей юрисдикции. Алгоритм закрепления в законе специальной подведомственности построен на том, что создается некое исключение из общего правила, служащее основанием для изменения подведомственности. Специальная подведомственность не ограничивается только сферой арбитражного процесса; некоторые дела, которые в силу общих критериев должны были быть отнесены к ведению арбитражных судов, передаются законодателем судам общей юрисдикции. Так, на основании ч. 3 ст. 26 ГПК РФ "Московский городской суд рассматривает в качестве суда первой инстанции гражданские дела, которые связаны с защитой исключительных прав на фильмы, в том числе кинофильмы, телефильмы, в информационно-телекоммуникационных сетях, в том числе в сети "Интернет", и по которым им приняты предварительные обеспечительные меры". Приведенный пример преодоления подведомственности дел арбитражным судам путем создания обратной специальной подведомственности в сфере гражданского процесса основан на усмотренческом законодательном решении.
Однако нормативные критерии не всегда позволяют эффективно преодолеть возникающую конкуренцию между видами подведомственности, вследствие чего существенно возрастает роль толкования соответствующих процессуальных положений.
Следующие примеры демонстрируют конкуренцию подведомственности гражданско-правового спора и дела о банкротстве.
Федеральная налоговая служба 07.10.2011 обратилась в суд с заявлением о привлечении И.В. Улаевой к субсидиарной ответственности и взыскании <...> руб. <...> коп., указав, что последняя, являясь директором ООО "Супер-Строй", при наличии образовавшейся задолженности по налогам и сборам в бюджет и внебюджетные фонды не исполнила обязанность по подаче заявления в арбитражный суд в соответствии со ст. 9 Федерального закона от 26.10.2002 N 127-ФЗ "О несостоятельности (банкротстве)" (далее - Закон о банкротстве) и не обратилась в арбитражный суд с заявлением о признании должника несостоятельным (банкротом). Бездействие руководителя ООО "Супер-Строй" привело к росту задолженности организации по обязательным платежам в бюджет, а также причинило государству убытки в размере <...> руб. <...> коп. (возмещение расходов и выплата вознаграждения арбитражному управляющему за проведение процедуры конкурсного производства как отсутствующего должника ООО "Супер-Строй").
Определением Лабинского городского суда Краснодарского края от 20.10.2011 в принятии заявления отказано со ссылкой на п. 1 ч. 1 ст. 134 ГПК РФ. Определением судебной коллегии по гражданским делам Краснодарского краевого суда от 24.11.2011 оно оставлено без изменения. Судебная коллегия по гражданским делам ВС РФ, отменяя состоявшиеся по делу судебные акты и направляя дело на новое рассмотрение в суд первой инстанции, указала следующее.
Суд первой инстанции, отказывая в принятии заявления за неподведомственностью спора суду общей юрисдикции, сослался на то, что в исковом заявлении ставится вопрос о нарушении руководителем ООО "Супер-Строй" И.В. Улаевой положений Закона о банкротстве, в связи с чем возник экономический спор, разрешение которого относится к подведомственности арбитражного суда.
Между тем в отношении ООО "Супер-Строй", признанного решением Арбитражного суда Краснодарского края от 06.11.2008 несостоятельным (банкротом), 17.03.2009 завершено конкурсное производство и в ЕГРЮЛ внесена запись о ликвидации этого предприятия, что отражено в исковом заявлении. Поскольку производство по делу о банкротстве прекращено, в ЕГРЮЛ внесена запись о ликвидации юридического лица, полномочия руководителя должника прекращены, то требования Федеральной налоговой службы, деятельность которой по своему характеру не является предпринимательской, о привлечении к субсидиарной ответственности по долгам ООО "Супер-Строй", возмещении убытков в виде понесенных затрат на выплату вознаграждения арбитражному управляющему предъявляются к И.В. Улаевой как к физическому лицу.
Таким образом, в настоящем случае исковые требования о взыскании убытков были заявлены государственным органом к физическому лицу, в связи с чем у суда не имелось предусмотренных законом оснований к отказу в принятии заявления за его неподведомственностью (определение ВС РФ от 10.07.2012 N 18-КГ12-19).
В п. 10 Обзора судебной практики ВС РФ за IV квартал 2012 г. был включен следующий тезис: "Исковые требования физических лиц о признании недействительными торгов, заявленные к конкурсному управляющему, осуществлявшему их проведение в ходе рассмотрения дела о банкротстве, и победителю торгов (физическому лицу) после прекращения производства по делу о банкротстве и ликвидации организации подведомственны суду общей юрисдикции".
Разрешение конкуренции между общей и специальной подведомственностью в приведенных случаях произошло за счет констатации прекращения тех правоотношений, которые позволяли отнести спор к ведению арбитражного суда.
В следующем примере разрешение конкуренции подведомственности по спору о защите прав потребителей и по делу о банкротстве произошло за счет установления действительной направленности требований истца и определения характера правоотношения, из которого такие требования возникли.
С.А. Рейнер и С.И. Рейнер обратились в суд с иском к ООО "СтройИнвест-2010" о признании недействительными условий договора, возмещении убытков, взыскании неустойки, компенсации морального вреда. В обоснование иска указали, что 19.08.2010 между ООО "СтройИнвест-2010" (застройщик) и С.А. Рейнер был заключен договор на участие в долевом строительстве двухкомнатной квартиры. Свои обязательства по инвестированию строительства С.А. Рейнер исполнила в полном объеме. Однако застройщиком был нарушен срок передачи объекта долевого строительства, по акту приема-передачи квартира была передана с недостатками и имела площадь на 4,1 кв. м меньше площади, оплаченной по договору.
Определением Ленинградского районного суда г. Калининграда от 17.02.2012 производство по делу в части требований С.А. Рейнер и С.И. Рейнера к ООО "СтройИнвест-2010" о признании недействительными условий договора, возмещении убытков и взыскании неустойки прекращено в связи с неподведомственностью требований в данной части суду общей юрисдикции. Апелляционным определением судебной коллегии по гражданским делам Калининградского областного суда от 18.04.2012 определение Ленинградского районного суда г. Калининграда 17.02.2012 оставлено без изменения. Судебная коллегия по гражданским делам ВС РФ, пересматривая дело в кассационном порядке, пришла к выводу, что в данном деле судами первой и апелляционной инстанций были допущены существенные нарушения норм материального и процессуального права, которые выразились в следующем.
Из содержания искового заявления С.А. Рейнер и С.И. Рейнера, материалов дела усматривается, что свои требования о признании недействительными условий договора долевого участия, возмещении убытков, взыскании неустойки и компенсации морального вреда они обосновывали положениями Закона РФ от 07.02.1992 N 2300-1 "О защите прав потребителей", указывая на то, что действиями застройщика по несвоевременной передаче квартиры, а также передаче квартиры с недостатками нарушены их права как потребителей, причинены убытки и моральный вред. Таким образом, истцами были заявлены взаимосвязанные между собой исковые требования, касающиеся нарушения их прав как потребителей, в числе которых были требования о взыскании компенсации морального вреда (разрешенные по существу Ленинградским районным судом г. Калининграда 26.03.2012), поэтому спор в силу приведенных выше норм ГПК РФ и разъяснений Пленума ВС РФ подлежал рассмотрению судом общей юрисдикции.
Прекращая производство по делу в части требований истцов о признании недействительными условий договора, возмещении убытков и взыскании неустойки, суд в результате неправильного толкования п. 1 ст. 201.4 Закона о банкротстве пришел к выводу, что эти требования подлежат рассмотрению в рамках дела о банкротстве застройщика. Между тем из материалов дела следует, что квартира, являющаяся объектом долевого строительства, передана застройщиком ООО "СтройИнвест-2010" С.А. Рейнер по акту приема-передачи и истец зарегистрировала на нее право собственности в Управлении Федеральной службы государственной регистрации кадастра и картографии по Калининградской области. Требования о взыскании убытков и неустойки в данном случае заявлены истцами за нарушение ООО "СтройИнвест-2010" срока передачи объекта долевого строительства. Следовательно, поскольку жилое помещение уже было передано истцу, а требования, заявленные истцами к ответчику, не относятся к перечисленным в п. 1 ст. 201.4 Закона о банкротстве, они не подлежат рассмотрению в рамках дела о банкротстве застройщика (определение ВС РФ от 26.03.2013 N 71-КГ12-5).
Ошибка в определении подведомственности спора в приведенном примере была связана с неправильной квалификацией требований истцов, с неверным пониманием направленности таких требований.
Иллюстрацией конкуренции подведомственности трудового спора и корпоративного спора может служить следующий пример.
ООО "Монтажспецстрой-М" обратилось в суд с иском к С.С. Багдасаряну о взыскании материального ущерба в сумме <...> руб., указав в обоснование требования на то, что с 01.09.2010 по 25.07.2011 включительно С.С. Багдасарян работал в ООО "Монтажспецстрой-М" в должности <...>. Определением Конаковского городского суда от 11.03.2012, оставленным без изменения определением судебной коллегии по гражданским делам Тверского областного суда от 03.05.2012, производство по этому иску прекращено в связи с неподведомственностью данного спора суду общей юрисдикции.
Судебная коллегия по гражданским делам ВС РФ, удовлетворяя кассационную жалобу и отменяя состоявшиеся по делу судебные постановления, указала следующее. При вынесении определения о прекращении производства по делу суд пришел к выводу о том, что этот спор подведомствен арбитражному суду, поскольку причинение убытков ООО "Монтажспецстрой-М" С.С. Багдасаряном, являвшимся его <...>, имело место при осуществлении ответчиком управления обществом, в связи с чем спор является экономическим, не затрагивает права и интересы С.С. Багдасаряна как физического лица и не вытекает из трудовых правоотношений. В рассматриваемом случае стороной в споре является физическое лицо - бывший <...> ООО "Монтажспецстрой-М" С.С. Багдасарян. С учетом правил общей подведомственности спор не может быть отнесен к ведению арбитражного суда ввиду несоблюдения критерия субъектного состава - в нем участвует физическое лицо, не имеющее статуса индивидуального предпринимателя. Отношения между генеральным директором общества и самим обществом вытекают из трудового договора (глава 43 ТК РФ). Следовательно, дело по иску организации к генеральному директору общества (в том числе бывшему) о возмещении им убытков, причиненных обществу при исполнении своих обязанностей, возникает из трудовых отношений и как дело по трудовому спору подведомственно суду общей юрисдикции на основании п. 1 ч. 1 ст. 22 ГПК РФ (определение ВС РФ от 29.03.2013 N 35-КГ13-2).
Невзирая на то, что споры, связанные с ответственностью лиц, входящих или входивших в состав органов управления и органов контроля юридического лица, отнесены к подведомственности арбитражных судов (п. 4 ст. 225.1 АПК РФ), Судебная коллегия пришла к выводу об отнесении этого дела к подведомственности суда общей юрисдикции. Произошло это главным образом в результате квалификации возникших правоотношений не как корпоративных, а как трудовых.
Конкуренция между видами подсудности обнаруживает сходную проблематику, и, соответственно, ее устранение может быть осуществлено на основе общих критериев, предлагаемых нами в дальнейшем.
Наряду с закреплением общих правил территориальной подсудности (предъявление иска по местонахождению или местожительству ответчика - ст. 28 ГПК РФ, ст. 35 АПК РФ) и с определением суда общей юрисдикции или арбитражного суда, уполномоченного на рассмотрение всех дел, отнесенных к компетенции соответствующей системы судов (т.е. определением общих правил родовой подсудности), процессуальное законодательство моделирует различные виды (подвиды) как родовой, так и территориальной подсудности. Они фактически являются исключениями из общих правил территориальной и родовой подсудности. Ранее такие исключения трактовались как специальные основания подсудности*(8), "изъятия из общего начала подсудности", "особенная подсудность"*(9) и др. В настоящий момент можно констатировать не только увеличение числа дел, относимых к компетенции судов по принципу исключения, но и изъятие таких исключений из процессуальных актов с переносом их в акты судоустройственного характера. Например, компетенция ВС РФ определена теперь не ГПК РФ, а ст. 2 Федерального конституционного закона от 05.02.2014 N 3-ФКЗ "О Верховном Суде Российской Федерации".
Объективная сложность регулирования отношений подсудности применительно к значительному массиву самых разнообразных гражданских дел порождает их конкуренцию - сходную по своей природе с рассмотренной выше конкуренцией подведомственности. Проблемы разрешения конкуренции подсудностей анализировались как в трудах дореволюционных ученых*(10), так и в работах советского и современного периода*(11).
Рассмотрим наиболее распространенные ситуации конкуренции между видами подсудности, чтобы впоследствии сформулировать общие критерии их разрешения. Возможна конкуренция подсудностей категорий дел, принадлежащих к различным видам подсудности, а также конкуренция категорий дел, охватываемых одним видом подсудности.

Конкуренция между различными видами подсудности

Конкуренция родовой подсудности дел, отнесенных к компетенции мирового судьи и районного (городского) суда. Известно правило, согласно которому при объединении нескольких связанных между собой требований, изменении предмета иска или предъявления встречного иска, если новые требования становятся подсудными районному суду, а другие остаются подсудными мировому судье, все требования подлежат рассмотрению в районном суде. В этом случае, если подсудность дела изменилась в ходе его рассмотрения у мирового судьи, последний выносит определение о передаче дела в районный суд и передает дело на рассмотрение в районный суд (ч. 3 ст. 23 ГПК РФ). Отсутствие подобной нормы породило бы возможность предъявления практически любых требований к мировому судье, чтобы за счет их последующей корректировки избежать "федеральной подсудности"*(12). Характерно, что симметричной нормы, обязывающей районный (городской) суд передавать дело по подсудности мировому судье в случае изменения требований, не существует; вероятно, ее существование позволило бы сторонам путем изменения требований препятствовать рассмотрению дела.
Конкуренция альтернативной и исключительной подсудности. Так, в п. 5 Обзора практики разрешения судами споров, возникающих в связи с участием граждан в долевом строительстве многоквартирных домов и иных объектов недвижимости, утвержденного Президиумом ВС РФ 04.12.2013, приводился следующий пример.
Определением Центрального районного суда г. Калининграда отказано в удовлетворении заявления ООО "Балт-Олива" о передаче дела по иску С. о государственной регистрации договора об инвестиционной деятельности между ООО "Балт-Олива" и С., ранее признанного решением суда договором участия в долевом строительстве многоквартирного дома, по правилам исключительной подсудности в Ленинградский районный суд г. Калининграда (по местонахождению многоквартирного дома).
Судебная коллегия по гражданским делам Калининградского областного суда отменила определение районного суда и передала это гражданское дело по подсудности на рассмотрение в Ленинградский районный суд г. Калининграда. Судебная коллегия указала, что заявленные С. исковые требования обусловлены отказом ответчика произвести в соответствии со ст. 4 Федерального закона от 30.12.2004 N 214-ФЗ "Об участии в долевом строительстве многоквартирных домов и иных объектов недвижимости и о внесении изменений в некоторые законодательные акты Российской Федерации" регистрацию договора, признанного судом договором участия в долевом строительстве многоквартирного дома. Принимая во внимание предмет и основания заявленного иска, требования которого сводятся к вынесению судом решения о государственной регистрации сделки с недвижимостью, можно утверждать, что к этим правоотношениям применимы положения ч. 1 ст. 30 ГПК РФ, устанавливающей исключительную подсудность. Вывод суда о том, что в данном случае действуют специальные нормы об альтернативной подсудности (ст. 17 Закона РФ от 07.02.1992 N 2300-1 "О защите прав потребителей" и ч. 7 ст. 29 ГПК РФ), является необоснованным, не соответствующим характеру спорных правоотношений.
Ранее ВС РФ предлагал в подобных случаях руководствоваться правилами альтернативной подсудности, что потребовало отзыва первоначально сформулированной рекомендации*(13).
Конкуренция исключительной подсудности и подсудности по связи дел. В силу правил исключительной подсудности иски о правах на недвижимое имущество предъявляются в суд по местонахождению объекта недвижимости, однако подача встречного иска, отвечающего критериям исключительной подсудности, не отменяет правила, согласно которому встречный иск всегда предъявляется в суд по месту рассмотрения первоначального иска (ч. 2 ст. 31 ГПК РФ). Такой подход является следствием зависимости встречного иска от иска первоначального*(14). В этом положении усматривается определенный потенциал для злоупотреблений в виде искусственного изменения подсудности.
Конкуренция договорной и альтернативной подсудности. Иллюстрацией подобной конкуренции может служить следующий пример. В абз. 2 п. 26 постановления Пленума ВС РФ от 28.06.2012 N 17 "О рассмотрении судами гражданских дел по спорам о защите прав потребителей" установлено, что судья не вправе возвратить исковое заявление потребителя со ссылкой на нарушение правил договорной подсудности в том случае, когда истец оспаривает условие договора о территориальной подсудности спора. Это решение направлено на защиту прав потребителей от навязывания им условий договорной подсудности в типовых формах (бланках) договоров, влиять на содержание которых потребитель не может.
Представляется, что судебная практика обнаруживала и обнаруживает конкуренцию подсудностей и других видов между собой.

Налоговая льгота как категория финансового права

Статья посвящена исследованию особенностей налоговых льгот как
финансово-правового феномена. Рассматриваются теоретические и
практические проблемы, порожденные недостатками действующего правового
регулирования: разграничение налоговых льгот и смежных правовых явлений,
расширительное толкование норм, предусматривающих налоговые льготы,
допустимые критерии для определения категории налогоплательщиков и др.
Приводятся аргументы в пользу идеи о том, что предоставление на
основании нормативных правовых актов субъектов РФ субсидий
производителям товаров (работ, услуг) в размере уплаченных налоговых
платежей не согласуется с принципами бюджетной системы РФ.
[Spoiler (click to open)]
Налоговая льгота является, пожалуй, одним из самых загадочных феноменов
финансового права. С одной стороны, уяснение смысла самого термина
"налоговая льгота" не вызывает больших сложностей, тем более что
законодательство содержит определение этого понятия. С другой стороны,
ни законодатель, ни правоприменительная практика, ни даже наука до сих
пор не выработали единых критериев для отграничения налоговых льгот от
смежных правовых явлений (к которым относятся, например, предусмотренные
ст. 149 НК РФ изъятия из объекта обложения НДС). Общепринятого подхода к
пониманию налоговых льгот, их признаков и особенностей не существует,
что порождает множество теоретических и практических проблем.

Законодательное определение налоговой льготы

Ранее действовавший Закон РФ от 27.12.1991 N 2118-1 "Об основах
налоговой системы в Российской Федерации" (далее - Закон об основах
налоговой системы) не содержал какой бы то ни было нормативной дефиниции
понятия "налоговая льгота" и не определял перечень налоговых льгот
исчерпывающим образом. В этом отношении введенная в действие с 1 января
1999 г. часть первая НК РФ внесла некоторую ясность в вопрос о налоговых
льготах, так как в ст. 56 Кодекса было закреплено определение понятия
"льготы по налогам и сборам". Однако новое правовое регулирование также
не лишено недостатков.
В соответствии с п. 1 ст. 56 НК РФ льготами по налогам и сборам
признаются "предоставляемые отдельным категориям налогоплательщиков и
плательщиков сборов предусмотренные законодательством о налогах и сборах
преимущества по сравнению с другими налогоплательщиками или
плательщиками сборов, включая возможность не уплачивать налог или сбор
либо уплачивать их в меньшем размере". Как в наименовании, так и в самом
тексте ст. 56 НК РФ законодатель использует словосочетание "льготы по
налогам и сборам", хотя в тексте иных положений НК РФ встречается другой
термин - "налоговые льготы" (в ст. 3, 12, 17, 21, 52, 80, 88, 89.2, 356,
372, 381, 387, 395, 396 НК РФ). При этом в ст. 56 НК РФ отсутствует
специальное указание на то, что термины "льготы по налогам" и "налоговые
льготы" являются синонимами. Подобное терминологическое расхождение ст.
56 НК РФ с большей частью других положений Кодекса вряд ли может
считаться оправданным (учитывая, что норма п. 1 ст. 56 НК, будучи нормой
части первой НК РФ, закрепляющей легальную дефиницию, имеет общий
характер и универсальное значение). Например, возникает некоторая
неопределенность в вопросе о том, распространяются ли гарантии,
установленные ст. 56 НК РФ, на налогоплательщиков, которые используют
преимущества, названные в нормативном акте не "льготами по налогам", а
"налоговыми льготами".
Анализ ст. 56 НК РФ позволяет сделать вывод о том, что законодатель
отказался от формулирования в законе строгого определения понятия
налоговой льготы: норма-дефиниция, закрепленная в п. 1 ст. 56 НК РФ, не
содержит необходимых критериев для отграничения налоговых льгот от иных
смежных правовых явлений.
Например, в соответствии с подп. 1 п. 1 ст. 251 НК РФ при расчете
налоговой базы по налогу на прибыль организаций не учитываются доходы в
виде имущества, которое получено от других лиц в порядке предварительной
оплаты налогоплательщиками, определяющими доходы и расходы по методу
начисления. Если руководствоваться исключительно критериями, указанными
в п. 1 ст. 56 НК РФ, то легко прийти к ложному выводу, что правило подп.
1 п. 1 ст. 251 НК РФ устанавливает налоговую льготу. Может сложиться
ошибочное впечатление, будто подп. 1 п. 1 ст. 251 НК РФ предоставляет
отдельной категории налогоплательщиков (а именно тем, кто определяет
доходы и расходы по методу начисления) преимущество, состоящее в
возможности уплачивать налог в меньшем размере (не учитывать при
определении налоговой базы доходы в виде имущества, которое получено в
порядке предварительной оплаты).
По нашему мнению, подп. 1 п. 1 ст. 251 НК РФ не устанавливает налоговую
льготу, а регулирует вопросы определения налоговой базы. Правило подп. 1
п. 1 ст. 251 НК РФ обусловлено особенностями самого механизма налога на
прибыль организаций, который предполагает, что для признания выручки
налогоплательщика доходом от реализации необходим собственно факт
реализации (ст. 249 НК РФ). В случае же получения налогоплательщиком
имущества в порядке предварительной оплаты товаров факт реализации (ст.
39 НК РФ) отсутствует, поэтому такой доход не учитывается при
определении налоговой базы. Кроме того, в соответствии с п. 14 ст. 270
НК РФ не учитываются в целях налогообложения также расходы в виде
имущества, переданного в порядке предварительной оплаты
налогоплательщиками, определяющими доходы и расходы по методу
начисления. Таким образом, не только доходы, но и расходы в виде
имущества, переданного в порядке предварительной оплаты, не влияют на
размер налоговой базы по налогу на прибыль организаций. Нормы,
установленные подп. 1 п. 1 ст. 251 и п. 14 ст. 270 НК РФ, имеют целью
предотвратить недопоступление доходов от налога на прибыль организаций в
бюджеты бюджетной системы РФ. Они направлены на то, чтобы исключить
случаи неуплаты налога одновременно как налогоплательщиком, получившим
имущество в порядке предварительной оплаты, так и налогоплательщиком,
передавшим имущество в порядке предварительной оплаты (т.е. контрагентом
первого налогоплательщика).
Регулирует вопросы определения налоговой базы (а не устанавливает
льготы) и норма подп. 7 п. 1 ст. 251 НК РФ, согласно которой не
учитываются при формировании налоговой базы по налогу на прибыль
организаций доходы в виде основных средств и нематериальных активов,
безвозмездно полученных в соответствии с законодательством РФ атомными
станциями для повышения их безопасности и используемых для
производственных целей.
Можно привести немало подобных примеров, показывающих, что далеко не
любое преимущество, предоставляемое налогоплательщикам на основании
законодательства о налогах и сборах, является налоговой льготой.
Какими же характерными признаками обладают налоговые льготы? Учитывая,
что они принадлежат к более широкой категории правовых льгот, большое
значение для ответа на этот вопрос имеют общетеоретические подходы к
пониманию последних.
Как указывает Н.В. Витрук, льготы являются самостоятельным видом
специальных прав личности, представляющих собой "права отдельных групп
населения, которые конкретизируют, развивают и дополняют общие права
личности"*(1).
По мнению ряда других авторов, в частности А.В. Малько и И.С. Морозовой,
под льготой следует понимать "правомерное облегчение положения субъекта,
позволяющее ему полнее удовлетворить свои интересы и выражающееся как в
предоставлении дополнительных, особых прав (преимуществ), так и в
освобождении от обязанностей"*(2).
Что касается льгот, предусмотренных законодательством о налогах и
сборах, то в большинстве случаев они предполагают как раз освобождение
от обязанностей, а именно полное или частичное освобождение от
обязанности по уплате налога (например, в соответствии со ст. 381, 395
НК РФ).
В общей теории права принято выделять по крайней мере шесть существенных
признаков, характерных для правовых льгот. Будучи разновидностями
правовых льгот, налоговые льготы (т.е. те правовые явления, которые
законодатель признает налоговыми льготами) обладают всеми этими
характеристиками. Рассмотрим их подробнее.

Цели предоставления налоговых льгот

Первый важнейший признак налоговых льгот (как любых правовых льгот)
состоит в том, что они "сопровождаются более полным удовлетворением
интересов субъектов, облегчением условий их жизнедеятельности, что
обязательно должно осуществляться в рамках общественных интересов"*(3).
Например, в соответствии с п. 4 ст. 381 НК РФ от обложения налогом на
имущество освобождаются организации, основным видом деятельности которых
является производство фармацевтической продукции, - в отношении
имущества, используемого ими для производства ветеринарных
иммунобиологических препаратов, предназначенных для борьбы с эпидемиями
и эпизоотиями. Предусмотренная п. 4 ст. 381 НК РФ льгота направлена на
удовлетворение интересов организаций - производителей фармацевтической
продукции: они освобождаются от обязанности по уплате налога. Однако
такое освобождение осуществляется и в публичных интересах - с целью
стимулирования производства ветеринарных иммунобиологических препаратов,
предназначенных для борьбы с эпидемиями и эпизоотиями.
Налоговые льготы могут одновременно выполнять и стимулирующую, и
компенсационную функции. Например, налоговые льготы, установленные п. 3
ст. 381 и п. 5 ст. 395 НК РФ для общественных организаций инвалидов, с
одной стороны, направлены на стимулирование деятельности таких
организаций и представляют собой своеобразное "социальное поощрение их
уставных целей"*(4), а с другой - выполняют компенсационную функцию и
служат инструментом выравнивания налогового бремени, так как
законодатель учитывает ограниченные по сравнению с другими
налогоплательщиками экономические возможности таких организаций.

Налоговые льготы как средство правовой дифференциации

Вторым существенным признаком правовых льгот является то, что они
"представляют собой отклонения от единых требований нормативного
характера, выступают способом юридической дифференциации"*(5).
Применительно к налоговой сфере этот признак необходимо рассматривать в
контексте конституционных принципов налогообложения: юридического
равенства налогоплательщиков, всеобщности налогообложения и равного
налогового бремени.
Принцип юридического равенства налогоплательщиков закреплен в п. 2 ст. 3
НК РФ и предполагает, в частности, недопустимость установления
дифференцированных ставок налогов и сборов, налоговых льгот в
зависимости от формы собственности, гражданства физических лиц или места
происхождения капитала, т.е. в зависимости от оснований, носящих
дискриминационный характер.
В свою очередь, принцип всеобщности налогообложения "означает, что
каждый член общества обязан участвовать в уплате налогов наравне с
другими"*(6). Как указал КС РФ, "налоговая льгота является исключением
из вытекающих из Конституции Российской Федерации (статьи 19 и 57)
принципов всеобщности и равенства налогообложения, в силу которых каждый
обязан платить законно установленный налог с соответствующего объекта
налогообложения"*(7). Подобного рода исключение рассматривается как
допустимое.
Принцип равного налогового бремени (неформального равенства) прежде
всего предполагает равномерность налогообложения. Последняя оценивается
"на основе сопоставления экономических возможностей различных
налогоплательщиков и сравнения той доли свободных средств, которая
изымается у всех посредством налогов, т.е. речь идет о сравнении
налогового бремени, которое несут различные плательщики"*(8).
Налоговые льготы служат важнейшим инструментом выравнивания налогового
бремени. По мнению М.В. Баглая, "справедливые льготы отдельным гражданам
исправляют этические пороки формального равенства между всеми
гражданами"*(9), т.е. установление льгот необходимо в целях соблюдения
конституционных принципов.
При этом нужно учитывать, что "обязательность установления льгот по
уплате определенных видов налогов непосредственно из Конституции
Российской Федерации не вытекает"*(10), а установление налоговых льгот
"относится к исключительной прерогативе законодателя"*(11). И
действительно, помимо налоговых льгот существуют иные юридические
средства выравнивания налогового бремени (прогрессивная шкала
налогообложения и др.). Законодатель вправе самостоятельно решать, какой
механизм целесообразно использовать в каждом конкретном случае.
Ограничение дискреции законодателя в этой сфере было бы излишним, тем
более что принцип равного налогового бремени (неформального равенства)
как таковой не предполагает обязательность установления налоговых льгот.
Вообще принцип равного налогового бремени (неформального равенства)
"направлен на то, чтобы без нарушения формального равенства плательщиков
в максимальной степени учесть неравные обстоятельства налогоплательщиков
и обеспечить соблюдение неформального равенства"*(12). Однако он не
требует учета всех возможных различий в фактическом положении
налогоплательщиков. Важны только различия в имущественном положении
разных категорий налогоплательщиков. КС РФ отмечал, что "дифференциация
режимов страховых платежей не может устанавливаться по неэкономическим
мотивам (здесь и далее в цитатах курсив наш. - Н.Ш., Т.Б.), в том числе
исходя из социальных различий и других подобных критериев, поскольку это
противоречит конституционному принципу равенства"*(13). Исходя из этого
и принимая во внимание, что налоги должны иметь экономическое основание
и не могут быть произвольными (п. 3 ст. 3 НК РФ), при предоставлении
налоговых льгот законодатель обязан всегда учитывать имущественное
положение налогоплательщиков.
Нормы, устанавливающие налоговые льготы, довольно часто оспариваются в
судах со ссылкой на несоответствие основным началам законодательства о
налогах и сборах (ст. 3 НК РФ). Однако такие нормы крайне редко признают
противоречащими принципам налогового права - в основном лишь в тех
случаях, когда противоречие носит явный характер. Например, Судебная
коллегия по гражданским делам ВС РФ пришла к обоснованному выводу о
несоответствии требованиям ст. 3 НК РФ налоговой льготы для вновь
создаваемых коммерческих организаций с иностранными инвестициями, доля
иностранных инвесторов в уставном капитале которых составляет не менее
30%. Как отметил суд, в нарушение ст. 3 НК РФ региональный законодатель
"определил основанием права получения указанной льготы место
происхождения капитала, создав при этом необоснованные преимущества при
осуществлении на территории Амурской области хозяйственной деятельности
для иностранных инвесторов"*(14). Действительно, п. 2 ст. 3 НК РФ
запрещает устанавливать дифференцированные ставки налогов, налоговые
льготы в зависимости от места происхождения капитала. В рассматриваемой
же ситуации предоставление льготы напрямую зависело от размера участия
иностранного капитала в уставном капитале организации, что явно не
соответствует требованиям ст. 3 НК РФ.
Примечательно, что еще дореволюционные исследователи указывали на
недопустимость создания тех или иных преимуществ для налогоплательщиков.
Отрицательно оценивая практику предоставления налоговых льгот
чиновникам, А.А. Исаев подчеркивал, что "чиновники должны также
подлежать налогам"*(15). По мнению Н.И. Тургенева, "каждый из граждан,
находясь под защитою правительства и законов, обязан делать
пожертвования, соразмерные его состоянию, для поддержания сего
правительства и сих законов. Одним словом: все должны споспешествовать
благу всех. Исключения в пользу некоторых частных лиц всегда вредны для
общества"*(16). Аналогичной точки зрения придерживался И.И. Янжул*(17).
Осуждал разного рода изъятия из принципа всеобщности налогообложения и
Д.М. Львов: "Когда требуют освобождения от налога, этим самым выражают,
что они желали бы пользоваться благодеяниями государства, так сказать,
за счет других плательщиков"*(18).
Интересный подход к проблеме допустимости установления изъятий из
принципа всеобщности налогообложения был предложен А.А. Исаевым. По его
мнению, "изъятия объясняются целями государства. Высшая задача
государства есть создание такого порядка, при котором наиболее полно
осуществляется идея общего блага. Государство стоит тем ближе к решению
своей задачи, чем более оно содействует росту благосостояния всех
граждан, всеобщему умственному и нравственному развитию. Поэтому
необходимо требовать свободы от налога во всех случаях, когда
привлечение к подати противоречит идее государства. Все случаи
противоречия могут быть сведены к двум разрядам: 1) от налогов должны
быть свободны все юридические лица, имеющие целью содействовать
умственному, нравственному развитию народа или же росту благосостояния
малоимущих классов. Таковы все ученые, художественные, музыкальные,
политические общества, учебные, воспитательные, богоугодные заведения...
2) второй разряд образуют физические лица, доход которых едва достаточен
для покрытия крайне необходимых потребностей"*(19).
Освобождения первого вида (по классификации А.А. Исаева) являются
инструментами льготирования и характерны для ныне действующего
законодательства: например, не подлежит обложению налогом на имущество
организаций имущество государственных научных центров (п. 15 ст. 381 НК
РФ). Освобождения второго вида (по классификации А.А. Исаева) также
предусмотрены действующим правовым регулированием. Имеются в виду
положения ст. 218 НК РФ, устанавливающие так называемый необлагаемый
минимум доходов. В соответствии со ст. 10 ранее действовавшего Закона об
основах налоговой системы необлагаемый минимум объекта налога входил в
перечень льгот по налогам. В настоящее время НК РФ уже не содержит
каких-либо указаний на то, что необлагаемый минимум доходов (по
терминологии ст. 218 НК РФ "стандартные налоговые вычеты") представляет
собой налоговую льготу.

Нормы о налоговых льготах как исключения из общих правил

Третий признак, характеризующий правовые льготы вообще и налоговые
льготы в частности, состоит в следующем: льготы всегда "выступают
правомерными исключениями, законными изъятиями, установленными
компетентными органами в соответствующих актах"*(20).
Как известно, нормы, предусматривающие исключения из общих правил, не
подлежат распространительному толкованию. По этой причине нормы,
устанавливающие налоговые льготы, не должны при применении толковаться
расширительно. Этот вывод находит подтверждение в актах КС РФ. Например,
отказывая в принятии к рассмотрению жалобы ООО "Оренсал", КС РФ указал:
"Поскольку пункт 1 статьи 164 Налогового кодекса Российской Федерации
предусматривает освобождение от налогообложения, т.е. налоговую льготу,
его положения не подлежат расширительному толкованию"*(21). Следует
сделать оговорку: п. 1 ст. 164 НК РФ устанавливает ставку 0% по НДС,
которая, вопреки мнению КС РФ, не является налоговой льготой с
формально-юридической точки зрения (поскольку не названа таковой
законодателем) и выступает в качестве льготы лишь в экономическом
смысле. Однако большое значение имеют сами выводы КС РФ о том, что
нормы, предусматривающие налоговые льготы, не подлежат расширительному
толкованию.
Между тем в интересах защиты прав налогоплательщиков суды иногда
распространительно толкуют нормы, устанавливающие налоговые льготы.
Например, согласно п. 15 ст. 381 НК РФ от обложения налогом на имущество
организаций освобождается "имущество государственных научных центров".
Как указал в своем информационном письме Президиум ВАС РФ, льгота,
предусмотренная п. 15 ст. 381 НК РФ, распространяется не только на
государственные научные центры, но и на федеральные
научно-производственные центры. Ссылаясь на правовую позицию Президиума
ВАС РФ, арбитражные суды обычно признают право федеральных
научно-производственных центров на применение льготы в виде освобождения
от обложения налогом на имущество организаций*(22). В то же время в
письмах Министерства финансов РФ можно обнаружить иной подход
(опирающийся на буквальное толкование положений НК РФ): федеральные
научно-производственные центры не вправе использовать льготу,
установленную п. 15 ст. 381 НК РФ, поскольку Кодексом прямо
предусмотрено ее предоставление именно государственным научным центрам*(23).
Расширительное толкование норм, предусматривающих налоговые льготы, вряд
ли можно оценивать как положительную тенденцию в современной
правоприменительной практике. Давая распространительное толкование норм
о налоговых льготах, суд, в сущности, изменяет (расширяет) круг
субъектов налоговых льгот, т.е. берет на себя функцию законодателя,
подменять которого он не вправе. Тем не менее распространительное
толкование является одним из немногих - хотя вовсе не безупречных -
средств, позволяющих на практике избежать негативных последствий
буквального применения нормы п. 15 ст. 381 НК РФ (которая остается
неизменной уже очень длительное время с момента ее принятия). Ведь
предоставление либо непредоставление льготы в зависимости от наличия
статуса государственного научного центра или федерального
научно-производственного центра означало бы нарушение вытекающего из
Конституции РФ принципа равенства налогообложения, поскольку между
упомянутыми научными центрами нет существенных различий, которые
оправдывали бы неравное правовое регулирование (как справедливо указал
Президиум ВАС РФ, "и те и другие осуществляют научную деятельность, их
государственная поддержка направлена на сохранение в Российской
Федерации ведущих научных школ, развитие научного потенциала
страны"*(24)). Если же не пытаться исправлять недостатки нормы п. 15 ст.
381 НК РФ с помощью неоправданно широкого толкования, то необходимо
ставить вопрос о ее несоответствии требованиям Конституции РФ.
Если учесть, что нормы, устанавливающие налоговые льготы, не должны
толковаться расширительно, особую важность приобретает обращенное к
законодателю требование определенности правовой нормы и ее
согласованности с действующим правовым регулированием. В п. 6 ст. 3 НК
РФ закреплен развивающий это общее требование принцип определенности
налоговых норм, согласно которому "акты законодательства о налогах и
сборах должны быть сформулированы таким образом, чтобы каждый точно
знал, какие налоги (сборы), когда и в каком порядке он должен платить".
И хотя налоговая льгота в соответствии с п. 1 ст. 17 НК РФ не является
обязательным элементом налогообложения, действие принципа определенности
в полной мере распространяется на нормы, предусматривающие налоговые
льготы. Ведь дефектные с точки зрения юридической техники нормы,
устанавливающие налоговые льготы, создают неопределенность в вопросе о
размере налоговой обязанности, что может привести к серьезным
последствиям для налогоплательщика (в виде начисления налоговым органом
пеней, привлечения налогоплательщика к ответственности и др.). Кроме
того, правовое регулирование налоговых льгот, не отвечающее критерию
определенности, предоставляет правоприменителю необоснованно широкие
пределы усмотрения.
Тем не менее в ряде случаев КС РФ исходит из того, что требование
определенности правовой нормы нельзя абсолютизировать. Например, в одном
из своих определений КС РФ указал: "Статья 2.1 Федерального закона от 6
августа 2001 года N 110-ФЗ, устанавливая... налоговые льготы по налогу
на прибыль организаций для сельскохозяйственных производителей, не
раскрывает содержание понятия "сельскохозяйственный
товаропроизводитель". Другие федеральные законы, хотя и раскрывают
содержание данного понятия, придают ему различный смысл. Вместе с тем
все они отнесение товаропроизводителей к сельскохозяйственным связывают
с производством, переработкой и реализацией сельскохозяйственной
продукции, что само по себе не может рассматриваться как нарушение
конституционных прав заявителя"*(25). И хотя ст. 2.1 Федерального закона
от 06.08.2001 N 110-ФЗ "О внесении изменений и дополнений в часть вторую
Налогового кодекса Российской Федерации и некоторые другие акты
законодательства Российской Федерации о налогах и сборах, а также о
признании утратившими силу отдельных актов (положений актов)
законодательства Российской Федерации о налогах и сборах" устанавливала
пониженные ставки налога, которые являются налоговыми льготами только в
экономическом (а не формально-юридическом) смысле, принципиальное
значение имеют сами выводы КС РФ о допустимой степени неопределенности
норм, предусматривающих налоговые льготы.



Заключение

Проведенный анализ позволяет прийти к следующим выводам.
1. Отсрочка или рассрочка по уплате налога и инвестиционный налоговый
кредит не являются разновидностями налоговых льгот.
2. Правовые нормы, предусматривающие освобождение от налогообложения тех
или иных операций, устанавливают налоговые льготы (в отличие от
положений, указывающих на то, что определенные операции не являются
объектом налогообложения).
3. Расширительное толкование норм, предусматривающих налоговые льготы,
представляет собой негативную тенденцию в современной
правоприменительной практике. Суд не должен пытаться исправлять
недостатки законодательных норм с помощью неоправданно широкого толкования.
4. В качестве критериев для выделения категорий налогоплательщиков -
субъектов налоговых льгот могут использоваться лишь наиболее важные,
влияющие на имущественное положение налогоплательщиков существенные
признаки, из которых вытекает максимум производных.
5. Предоставление на основании нормативных правовых актов субъектов РФ
субсидий производителям товаров (работ, услуг) в размере уплаченных
налоговых платежей не согласуется с принципами бюджетной системы РФ и, в
частности, нарушает принцип единства бюджетной системы РФ.
Некоторые вопросы снятия корпоративной вуали: американский опыт и возможности его использования в российском праве

В статье на основе анализа американской литературы и судебной практики описываются отдельные аспекты доктрины снятия корпоративной вуали и связанных с ней доктрин ответственности контролирующего лица: трехфакторный тест Пауэлла, доктрины alter ego, instrumentality, единого коммерческого предприятия (single business enterprise), агентских отношений. Выделяются основные факторы и субфакторы, на основании которых суды США привлекают контролирующее лицо к ответственности по обязательствам подконтрольного лица. Затрагивается вопрос о балансе между правовой определенностью норм закона и свободой судебного усмотрения при применении этой доктрины. С учетом новых положений ГК РФ, вступивших в силу 1 сентября 2014 г., автор формулирует предложения, которые de lege ferenda могли бы способствовать развитию доктрины снятия корпоративной вуали в российском праве.

[Spoiler (click to open)]Самостоятельность организации, независимость юридической личности от ее участников - это фундаментальный принцип гражданского права. Снятие корпоративной вуали является исключением из этого принципа и в общем виде представляет собой игнорирование обособленности юридического лица от контролирующих его участников. Российское законодательство с момента принятия части первой ГК РФ в 1994 г. содержит норму, допускающую снятие корпоративной вуали*(1). Между тем в силу целого ряда причин, среди которых одной из главных является формальный подход судов при применении нормы, в России снятие корпоративной вуали на практике до сих пор используется в исключительных случаях.

В рамках реформы корпоративного законодательства нормы о снятии корпоративной вуали*(2) претерпели некоторые изменения: во-первых, солидарная ответственность основного общества наступает не только в случае дачи указаний дочернему обществу о заключении сделки, но и в случае согласия с ее заключением; во-вторых, лицо, имеющее фактическую возможность определять действия юридического лица, в том числе давать указания членам органов управления юридического лица, обязано действовать в интересах юридического лица разумно и добросовестно и несет ответственность за убытки, причиненные по его вине юридическому лицу.

Такое ограниченное реформирование вызывает сожаление, поскольку за последнее время в доктрине были предприняты серьезные усилия по научной разработке рассматриваемой проблемы*(3), включая исследование иностранного права. Наиболее тщательно исследуется опыт немецкого права. Это логично, поскольку российское право относится к континентальной правовой системе. Между тем интерес представляет доктрина снятия корпоративной вуали в американском праве, которое за долгое время выработало множество правовых приемов и инструментов, учитывающих сложные и разнообразные практические нюансы ответственности контролирующего лица по обязательствам подконтрольного.

Доктрине снятия корпоративной вуали посвящены многочисленные исследования в американской юриспруденции с начала ХХ в.*(4), и до настоящего момента она остается одной из наиболее спорных и обсуждаемых доктрин корпоративного права США. Эта доктрина является исключением из общего правила ограниченной ответственности участников юридического лица и предполагает принципиальный выбор, с которым сталкиваются все области законодательства и все правовые системы: выбор между правовой определенностью (четкостью норм) и обеспечением справедливого правосудия в конкретных делах (через гибкость норм и судебное усмотрение).

Важно отметить, что в США вопросы корпоративного права регулируются главным образом на уровне законодательства штатов. Анализ практики снятия корпоративной вуали показывает значительное расхождение в правовых позициях судов в различных штатах при толковании рассматриваемой доктрины*(5).
Представления о том, что каждая корпорация*(6) является отдельным юридическим лицом, а ответственность акционеров по общему правилу ограничена объемом вложенных ими средств, общеприняты и глубоко укоренены в гражданском праве США. Когда на рубеже XIX-XX вв. корпорациям было предоставлено право владеть акциями других корпораций, эти два принципа - независимости личности корпорации и ограниченной ответственности акционеров - были распространены на акционеров материнских компаний. Практическим результатом этого стало последовательное ограничение ответственности каждого из корпоративных уровней крупного современного коммерческого предприятия, хотя такое расширение принципа ограниченной ответственности не учитывало того обстоятельства, что единое предприятие часто осуществляет свою деятельность через множество отдельных юридических лиц. Сохранение принципа ограниченной ответственности потребовало выработки некоего "предохранительного механизма", который позволил бы избежать злоупотреблений этой привилегией.

Важно учитывать, что суды штатов не связаны прецедентами других штатов, практическое применение доктрины снятия корпоративной вуали в них различается. Однако в целом толкование правил этой доктрины примерно одинаково, а обобщения делаются федеральными судами.

По сравнению с другими правопорядками в США применение этой доктрины всегда отличалось исключительной гибкостью - решение по конкретному делу зависит от его обстоятельств и никогда четко не предопределено. Тем не менее традиционную доктрину снятия вуали широко и с неослабевающей силой критикуют по меньшей мере в течение последних пятидесяти лет. Еще в 1946 г. проф. Г.В. Баллентайн (H.W. Ballentine) отмечал, что "используемые формулы обычно не дают ни указаний, ни основания для понимания достигаемых результатов"*(7).

Широкое усмотрение суда на практике означает, что исход дела определяется главным образом непосредственным восприятием и трактовкой судьей конкретных обстоятельств рассматриваемого дела. Это порождает отсутствие единообразия и последовательности при разрешении споров. Стоит, однако, отметить, что это скорее особенность судоустройства всей правовой системы США, нежели недостаток доктрины снятия корпоративной вуали.

Р.Б. Томпсон (R.B. Thompson) выполнил важное эмпирическое исследование более 1500 дел, касавшихся вопроса о том, следует ли прибегнуть к снятию корпоративной вуали*(8). Он изучал влияние различных факторов в этих делах и статистику результатов рассмотрения дел.

Исследование Томпсона показало, что: 1) суды чаще принимают решение о снятии корпоративной вуали, когда истец является кредитором по договору, чем когда он выступает кредитором по деликту; 2) суды чаще снимают корпоративную вуаль, когда акционер, скрывающийся за корпоративной вуалью, является физическим, а не юридическим лицом*(9).

Тест Пауэлла, доктрины alter ego и instrumentality

Как было указано выше и часто отмечается в американской доктрине, снятие корпоративной вуали отличается нечеткостью и неопределенностью и его единственным определенным свойством является зависимость от контекста*(10). Для некоторой конкретизации и обобщения многочисленных дел по снятию корпоративной вуали были сформулированы доктрина alter ego (когда подконтрольное лицо является частью, вторым я контролирующего лица) и доктрина instrumentality (когда контролирующее лицо использует подконтрольное лицо как средство, инструмент для достижения своих целей в ущерб интересам подконтрольного лица), которые на практике зачастую пересекаются между собой и взаимозаменяют друг друга.

Суды признали, что юридическая личность является alter ego одного или нескольких акционеров в 181 случае. В 173 из них (95,58%) суд принял решение о снятии корпоративной вуали. В 75 из 1583 случаев суды сочли, что юридическая личность является инструментом одного или нескольких акционеров, и сняли корпоративную вуаль в 73 из них (97,33%). Соответственно, наблюдался очень высокий показатель снятия вуали, когда суд признавал, что юридическая личность является alter ego или инструментом акционеров*(11).

Скорее всего, такая частота снятия вуали может объясняться тем, что в большинстве штатов понятия alter ego и "инструмент" не опираются на характерные для такого рода дел доказательства. Вероятно, во многих случаях суды штатов сначала принимают решение о том, чтобы снять вуаль, и лишь затем на этом основании признают корпорацию в качестве alter ego (с учетом тех доказательств, которые представили стороны), а не наоборот.

Между тем в обеих доктринах (alter ego и instrumentality) суды при рассмотрении дел выполняют одни и те же два теста: контроль или обособленность (control/separateness) и противоправное действие (wrongful conduct), а также (хотя и не во всех случаях) устанавливают взаимосвязь между ними.
Перечисленные тесты на снятие корпоративной вуали были впервые сформулированы Ф.Дж. Пауэллом (F.J. Powell) в его известном исследовании "Материнская и дочерняя корпорации", где он предложил трехфакторный тест, предусматривающий критерии обоснованности снятия корпоративной вуали*(12).

Как отмечают К. Крэндл и Дж. Крэндл, тест Пауэлла, составленный по материалам дел штата Нью-Йорк, помогает судам в поиске ответа на вопрос о том, в каких случаях им следует игнорировать наличие корпоративной вуали в отношениях между материнской и дочерней компаниями, чтобы привлечь первую к ответственности за долги последней*(13). В американской литературе также упоминается, что тест Пауэлла, вероятно, является наиболее четко сформулированным правилом для определения условий применения снятия корпоративной вуали*(14).

В концепции alter ego центральное место занимает тест на контроль. Чтобы показать, что корпорация представляет собой dlter ego, истец должен доказать, что корпорация и ее акционеры, по существу, неразличимы*(15).

В деле Lowendahl v. Baltimore & Ohio R.R.*(16) - одном из наиболее часто упоминаемых дел о снятии корпоративной вуали*(17) - суд в общем виде процитировал Пауэлла и указал, что для применения судом снятия корпоративной вуали требуется доказать наличие трех элементов: во-первых, корпорация должна быть лишена самостоятельности и экономической обособленности; во-вторых, должны иметь место неправомерная цель и противоправные действия контролирующего лица; и в-третьих, должны быть признаки того, что действия контролирующей корпорации стали непосредственной причиной нанесения истцу ущерба (причинения убытков).
Интерес представляет также дело G.E.J. Corp. v. Uranium Aire, Inc.*(18), где суд указал, что "как правило, корпорация, которая владеет другой корпорацией или контролирует таковую, не отвечает по обязательствам последней, но если дочерняя корпорация является alter ego материнской корпорации, факт обособленного статуса юридических лиц не принимается во внимание". Суд также отметил, что дочерняя компания не только находилась под влиянием и управлением материнской корпорации, но между ними существовало такое единство интересов и имущества, что их обособленность была утрачена, при этом соблюдение принципа независимости юридического лица означало бы содействие недобросовестности и злоупотреблению.

Обращаясь к концепции инструмента, можно привести дело Big Four Mills, Ltd. v. Commercial Credit Co.*(19). В нем апелляционный суд штата Кентукки высказал позицию, что "то обстоятельство, что, когда одна корпорация владеет всем или значительной частью уставного капитала другой корпорации, само по себе не создает идентичности корпоративных интересов". Суд далее указал, что было бы целесообразным "игнорировать различие между юридическими лицами в тех случаях, когда его сохранение способствовало бы прикрытию мошеннических или противозаконных действий или противоречило основам публичного правопорядка в штате".
Согласно концепции инструмента помимо трех элементов, предложенных проф. Ф. Пауэллом, некоторые суды штатов для снятия корпоративной вуали иногда требуют наличия дополнительных фактов, в частности, отказываясь игнорировать принцип независимости юридического лица в тех случаях, когда корпорация является прикрытием, чтобы избежать ответственности в связи с обманными или преступными действиями*(20).

Тест Пауэлла получил развитие в практике судов практически всех штатов. Между тем значение факторов в отдельных штатах неодинаково, зачастую снятие корпоративной вуали может осуществляться только на основании двух или даже одного из них*(21). Каждый из факторов теста Пауэлла содержит набор вторичных субфакторов, при наличии которых суд делает заключение об их достаточности для снятия корпоративной вуали. Следует отметить, что большинство из таких субфакторов взаимозаменяемы и распределение их между основными факторами (контроль и противоправное действие) весьма условно. Рассмотрим более подробно описание каждого из факторов теста Пауэлла.

Фактор контроля

Прежде всего отметим, что с некоторыми различиями контроль как первая составляющая теста Паэулла признается во всех штатах*(22). При оценке этого фактора суды проверяют, имело ли место обособленное существование дочерней корпорации и чрезмерный контроль над ее повседневными операциями и решениями со стороны контролирующего лица, а также выясняют, до какой степени контролирующее лицо не учитывало независимость дочерней корпорации. В эмпирическом исследовании Томпсона "господство и контроль акционеров" является наиболее часто цитируемым фактором: он упоминается в 551 из 1583 дел*(23).

Считается, что корпоративная вуаль должна сниматься во всех случаях, когда контролирующее лицо обладает такой степенью контроля, которая значительно превосходит обычный контроль, присущий любому мажоритарному акционеру*(24), при этом под контролем понимается не просто контроль над финансами (капиталом) подконтрольного лица, но полное господство над ним. Речь идет о таком влиянии на стратегию и коммерческую деятельность (включая совершение сделок), при котором подконтрольное юридическое лицо не имеет в отношении такой сделки самостоятельной воли*(25).

Пауэлл выделял одиннадцать субфакторов, которые, как правило, подтверждают наличие контроля одной корпорации над другой: 1) материнской корпорации принадлежит весь или большая часть уставного капитала дочерней корпорации; 2) материнская и дочерняя корпорации имеют общих директоров или должностных лиц; 3) материнская корпорация финансирует дочернюю корпорацию; 4) материнская корпорация подписывается на весь акционерный капитал дочерней корпорации или обеспечивает ее учреждение иным образом; 5) дочерняя корпорация имеет явно недостаточный капитал; 6) материнская корпорация выплачивает заработную плату, а также компенсирует другие расходы или убытки дочерней корпорации; 7) дочерняя корпорация, по существу, ведет коммерческую деятельность исключительно с материнской корпорацией и не имеет активов, кроме тех, которые передаются ей материнской корпорацией; 8) в документах материнской корпорации или показаниях должностных лиц дочерняя корпорация описывается как отдел или структурное подразделение материнской корпорации, либо коммерческая или финансовая ответственность дочерней корпорации понимается как собственная ответственность материнской корпорации; 9) материнская корпорация использует имущество дочерней корпорации как свое собственное; 10) директора или руководители дочерней корпорации не действуют самостоятельно в интересах дочерней корпорации, а исполняют указания материнской корпорации в интересах последней; 11) не соблюдаются формальные правомерные требования дочерней корпорации*(26).

Проанализируем отдельно субфактор недостаточной капитализации, который является одним из самых дискуссионных для целей установления фактора контроля.
Размер капитализации корпорации часто оказывается фактором, который используется судами при оценке правильности снятия корпоративной вуали. В эмпирическом исследовании Томпсона недостаточная капитализация была обнаружена в 120 случаях, в 88 из которых (73,33%) суд принял решение в пользу снятия вуали*(27).

Достаточной капитализацией является "сумма, которая будет сочтена достаточной [для исполнения обязательства] здравомыслящим человеком с обычными знаниями в соответствующей области бизнеса и его рисков, с учетом особых обстоятельств, которые существовали на момент учреждения"*(28). При этом недостаточной капитализацией признается сумма, которая "очень мала относительно природы бизнеса корпорации и рисков, неотъемлемых для данного бизнеса"*(29).

Заслуживает внимания еще одна формулировка недостаточной капитализации: "Если корпорация организована и осуществляет коммерческую деятельность без значительного капитала таким образом, что эта корпорация не имеет в наличии достаточных активов для покрытия своих долгов, является несправедливым создание акционерами такой ненадежной организации для ухода от персональной ответственности. Попытка создать корпоративное предприятие без обеспечения достаточной основы финансовой ответственности перед кредиторами есть злоупотребление статусом независимого лица, и его использование для освобождения акционеров от долгов подконтрольной корпорации не должно юридически защищаться. Если капитал является фиктивным или незначительным по сравнению с масштабами осуществляемой коммерческой деятельности и рисками убытков, это будет основанием для отказа в использовании привилегии независимого статуса отдельного лица"*(30).

Поскольку по законодательству многих штатов не требуется выплачивать минимальную сумму капитала до начала осуществления корпорацией своей деятельности, сам по себе размер уставного капитала не играет решающей роли при квалификации недостаточности капитализации. Ключевым является вопрос о сумме средств, которая потребуется для исполнения корпорацией обязательств в ходе осуществления коммерческой деятельности.
Следует отметить, что ни в одном из штатов недостаточность капитализации не рассматривается как единственный субфактор, достаточный для установления фактора контроля*(31).

Также не решен вопрос о том, на какой момент времени следует определять недостаточность капитализации. Сейчас в литературе США преобладает точка зрения, в соответствии с которой достаточность капитализации должна устанавливаться на момент учреждения корпорации*(32). Но и она подвергается критике со стороны американских исследователей.

Если из корпорации умышленно выводятся деньги, но это происходит после того, как была установлена достаточность капитализации, то налицо злоупотребление со стороны должностных лиц корпорации (иными словами - ответственность директоров), так как на момент создания количество денежных средств у корпорации было соразмерно тем обязательствам и рискам, которые предполагались ее учредителями.

Анализ показывает, что в американской литературе имеются разногласия по поводу того, к какому из двух основных факторов относится субфактор недостаточной капитализации. Пауэлл, например, называет ее субфактором, подтверждающим наличие контроля (контролирующее лицо недобросовестно недокапитализирует подконтрольное лицо)*(33). Другие авторы считают недостаток капитализации ключевым субфактором при оценке фактора противоправных действий (контролирующее лицо выводит денежные средства из подконтрольного лица или совершает действия, которые приводят к недостаточности активов подконтрольного лица для покрытия рисков убытков от его хозяйственной деятельности)*(34).

Между тем важно определить, почему недостаточная капитализация вообще имеет какое-либо значение для ответственности контролирующего лица. Вероятно, главная причина в том, что достаточный уровень капитализации дает кредиторам некоторую гарантию надлежащего исполнения их обязательств. Если кредиторы получают такую уверенность, это положительно сказывается на развитии всего оборота.

Из этого следует, что требование о капитализации дает стимулы в необходимом объеме капитализировать компании: если у компании высокий уровень капитализации, ей будет существенно легче вступать в деловые отношения с контрагентами (продавать продукцию, получать кредиты и т.п.). Однако стоит отметить, что на практике причинная связь между требованием достаточности капитализации и положительным эффектом для оборота необязательна - кредиторы не всегда уделяют внимание финансовому состоянию юридического лица (зачастую заключение договоров обусловлено не столько надежностью контрагента, сколько конкретными обстоятельствами, интересами и нуждами самого кредитора).

Еще одной причиной, лежащей в основе требования обеспечения достаточной капитализации, является то, что оно может выступать в качестве сдерживающего фактора в отношении недобросовестных лиц, желающих злоупотребить положением корпорации для реализации своих неблаговидных целей. Если такие лица заранее будут понимать необходимость в обеспечении достаточной капитализации, они могут с учетом реального риска снятия корпоративной вуали предпочесть вообще не учреждать юридическое лицо, так как не захотят пойти на финансовые издержки, связанные с необходимостью обеспечения должного финансового состояния подконтрольной корпорации.

Профессор Р.Б. Кэмпбелл (R.B. Campbell) высказал мнение о том, что достаточность капитализации подконтрольного лица в отношениях с третьими лицами предполагается кредиторами и не следует вменять в обязанность кредитора предварительную проверку достаточности капитализации контрагента. Он пишет: "Лицо, подписывающее договор с корпорацией, вправе рассчитывать на то, что корпорация располагает достаточной капитализацией, которая позволяла бы привлекать средства в случае нарушения обязательств, и исходит из того, что кредитор полагается только на корпоративные (собственные) активы контрагента"*(35). Однако если корпорация оказалась недостаточно капитализирована на момент заключения договора, это должно давать возможность кредитору снять корпоративную вуаль, чтобы защитить свои интересы.

В обоснование последнего тезиса проф. Кэмпбелл называет две причины, по которым контролирующее лицо может быть лишено привилегии ограниченной ответственности в связи с его неосмотрительностью, которая привела к неспособности подконтрольного лица исполнить свои обязательства перед третьими лицами: во-первых, лицо, заключающее договор с корпорацией, обоснованно ожидает, что корпорация будет управляться добросовестно и прилежно; во-вторых, при совершении контролирующим лицом неправомерных действий возникшие у третьего лица - кредитора подконтрольного лица убытки должны быть распределены справедливым образом. В случае же, когда кредитор не получает исполнения от подконтрольной корпорации, суд должен определить, на кого будут отнесены убытки. Таким образом, если не снимать корпоративную вуаль, будет несправедливо относить убытки на кредитора, в то время как истинной причиной их возникновения являлась неосмотрительность контролирующего лица*(36).

Интересно отметить, что если контролирующее лицо выдает гарантию (в том числе в форме поручительства) по обеспечению обязательств подконтрольного лица, то это может лишить кредитора права ссылаться на недостаточность капитализации подконтрольного лица как своего контрагента. Американские правоведы отмечали, что когда кредитор заключает договор с корпорацией или предоставляет ей кредит, предполагается, что кредитор полагается на активы корпорации, а не на личные активы акционера. В случае же, когда контролирующее лицо дает свою гарантию, презюмируется, что кредитор заранее во многом не полагается на капитализацию самой корпорации, что существенно уменьшает значение субфактора недостаточной капитализации для снятия корпоративной вуали*(37).

Фактор противоправных действий

Фактор противоправных действий предполагает, что контролирующее лицо использует имеющийся у него контроль над корпорацией для совершения противоправных либо недобросовестных и несправедливых действий в ущерб подконтрольному лицу либо злоупотребляет имеющимися у него юридическими или фактическими полномочиями по контролю над подконтрольным лицом. Действия признаются противоправными, если они направлены на достижение ненадлежащей цели (improper purpose).
Пауэлл выделял семь субфакторов, свидетельствующих о наличии противоправных действий: 1) фактическое мошенничество (actual fraud); 2) нарушение устава подконтрольной корпорации; 3) лишение подконтрольной корпорации ее активов; 4) введение в заблуждение (misrepresentation); 5) эстоппель (лишение права ссылаться на обстоятельства, защищающие интересы подконтрольной корпорации); 6) деликт; 7) иные случаи неправомерных действий или злоупотреблений со стороны контролирующего лица*(38). Кроме того, наиболее часто к фактору противоправных действий относят такие субфакторы, как несоблюдение корпоративных формальностей, "перекачивание" средств, сделки с заинтересованностью.

В деле Brown v. Margrande Companiа Naviera, S.A.*(39) суд определил, что "требуется нечто большее [чем контроль] - например, мошенничество, противозаконность или противоправные действия, которые привели к ущербу или иску; в противном случае независимый статус юридического лица будет сохранен".
Критерий противоправных действий подразумевает довольно широкий набор субфакторов - фактических обстоятельств. Ниже рассмотрим те из них, которые часто используются судами США при квалификации противоправных действий контролирующего лица.
Для наличия контроля (возможности определять решения и действия юридического лица) достаточно установления одного из следующих обстоятельств:
- преобладающее участие в уставном капитале, которое предполагается при наличии прямой или косвенной доли участия одного лица в уставном капитале другого более 50% голосующих акций/долей, если иное не будет доказано в суде (например, если, несмотря на наличие большинства голосов, лицо не может использовать их только по своему усмотрению в силу акционерного соглашения или иного аналогичного договора). Преобладающее участие также предполагается, если контролирующее лицо имеет возможность прямо или косвенно распоряжаться менее чем 50% общего количества голосов, приходящихся на голосующие акции (доли) подконтрольного лица, при условии, что соотношение количества голосов, которыми вправе распоряжаться контролирующее лицо, и количества голосов, которыми вправе распоряжаться другие участники подконтрольного лица, таково, что контролирующее лицо имеет возможность определять действия (решения) подконтрольного лица, имеющие существенное значение для хозяйственной деятельности последнего (внесение изменений в устав, увеличение уставного капитала, утверждение бюджета, одобрение крупных сделок и др.);
- договор, позволяющий контролирующему лицу определять действия (решения) подконтрольного лица (в том числе посредством обязательных для подконтрольного лица указаний);
- возможность определять избрание (назначение) единоличного исполнительного органа и (или) более половины состава коллегиального органа управления подконтрольного лица (правления, совета директоров и т.п.);
- контроль в иных формах.
О наличии контроля в иных формах могут, в частности, свидетельствовать следующие факты:
- акции (доли) подконтрольного лица, составляющие преобладающее участие в его уставном капитале, находятся в доверительном управлении контролирующего лица;
- в состав органов управления обоих лиц входят одни и те же лица;
- ключевые должности в основных подразделениях (департаментах, отделах и т.п.) обоих лиц занимают одни и те же лица;
- подконтрольное лицо осуществляет свою деятельность за счет средств, полученных от контролирующего лица, финансирование со стороны контролирующего лица является единственным (либо главным) источником средств для ведения подконтрольным лицом хозяйственной деятельности;
- контролирующее лицо компенсирует убытки, понесенные подконтрольным лицом в результате хозяйственной деятельности;
- контролирующее лицо оплачивает работы и услуги, которые имеют существенное значение и необходимы для обеспечения хозяйственной деятельности подконтрольного лица;
- решения и действия органов управления подконтрольного лица не оформляются должным образом в соответствии с требованиями законодательства, устава и внутренних документов подконтрольного лица (контролирующее лицо игнорирует самостоятельность подконтрольного лица и его интересы, фактически использует подконтрольное лицо в качестве своего структурного подразделения);
- оба лица располагаются по одному адресу, работники работают в одних и тех же помещениях;
- бухгалтерский учет обоих лиц ведется централизованно одними и теми же лицами;
- распределение прибыли подконтрольного лица осуществляется в пользу контролирующего лица таким образом, что интересам и финансовому состоянию подконтрольного лица причиняется существенный ущерб.
Контролирующими лицами юридического лица признаются также лица, через которых или совместно с которыми осуществляется контроль*(99). Два и более лица, подконтрольных одному контролирующему лицу, считаются лицами, находящимися под общим контролем.
Лицо, которое имеет возможность препятствовать принятию решения органа управления юридического лица (в том числе путем голосования "против" либо непредоставления согласия с вариантом голосования), не может быть признано контролирующим лицом такого юридического лица на этом основании.

Контролирующее лицо несет солидарную с подконтрольным юридическим лицом ответственность по обязательствам подконтрольного лица, возникшим из совершенных им действий (в том числе сделок) или бездействия, в частности, в одном или нескольких следующих случаях:
- такие действия совершены или бездействие допущено во исполнение указаний контролирующего лица;
- совершение действий направлено на ограничение ответственности контролирующего лица, которую оно понесло бы, если бы действия (бездействие) были совершены самим контролирующим лицом и при этом такими действиями (бездействием) причинены убытки и (или) вред другому лицу;
- контролирующее лицо предоставило финансирование подконтрольному лицу для совершения определенных действий (заключение сделок и иных действий, в том числе по результатам торгов по размещению государственных и муниципальных заказов, получения лицензии и т.п.), при этом размер такого финансирования заведомо явно несоразмерен разумно предвидимым рискам ответственности контролирующего лица по соответствующим обязательствам (недостаточная капитализация);
- контролирующее лицо было обязано предотвратить причинение вреда другому лицу при совершении действий подконтрольным лицом, однако не сделало этого.
Солидарно с контролирующим лицом несут ответственность лица, через которых это лицо осуществляет контроль, а также лица, совместно с которыми это лицо осуществляет контроль.

Судам также следует учитывать, что основное хозяйственное товарищество (общество) отвечает солидарно с дочерним обществом по сделкам, заключенным с согласия основного хозяйственного товарищества (общества) (п. 3 ст. 401 ГК РФ), только если имеются дополнительные обстоятельства, свидетельствующие о том, что такие сделки были прямо обусловлены действиями основного хозяйственного товарищества (общества).
Третье лицо - кредитор дочернего общества (подконтрольного лица) может предъявить требование солидарно к контролирующему и дочернему (подконтрольному) лицу. Такое требование может быть основано как на договоре, так и на деликте (глава 59 ГК РФ).
В статье исследуются подходы к коллизионному регулированию вопросов формы сделки. Особое внимание уделяется радикальным изменениям, которые были внесены в ст. 1209 ГК РФ Федеральным законом от 30.09.2013 N 260-ФЗ. Эти изменения анализируются автором с учетом накопленного иностранного опыта.

[Spoiler (click to open)]Специальное коллизионное регулирование вопросов формы сделки

В российском и зарубежном международном частном праве для решения вопросов формы сделки сегодня повсеместно формулируются специальные коллизионные нормы (в российском международном частном праве - ст. 1209 ГК РФ). Интересно, что вплоть до XIX в. форма сделки рассматривалась большинством ученых как один из элементов общего коллизионного регулирования договорных обязательств и подчинялась одному и тому же праву - праву страны по месту совершения сделки*(1). Обособление вопросов формы сделки происходит вместе с отказом от использования привязки к месту совершения сделки в качестве основного коллизионного решения при определении права, применимого к договорному обязательству (договорного статута). Считается, что одним из первых такое обособление произвел в 40-х гг. XIX века германский ученый К. Вехтер, который предлагал применять право суда (lex fori) при определении договорного статута, однако сохранял привязку к месту совершения сделки в отношении вопросов ее формы*(2). Эта идея получила логическое развитие у Фр.К. фон Савиньи: используя привязку к месту исполнения договорного обязательства для определения договорного статута, он одновременно выделял вопрос формы сделки и допускал субсидиарное применение к нему права страны по месту совершения сделки*(3).

Подход, предложенный Фр.К. фон Савиньи, во многом предопределил вектор дальнейшего развития коллизионного регулирования вопросов формы сделки в иностранном международном частном праве: при сохранении связи с договорным статутом для формы сделки одновременно используется привязка к месту совершения сделки, которая со временем приобретает статус полноценной альтернативной привязки*(4). Альтернативный характер коллизионной нормы означает, что для признания сделки действительной с точки зрения формы достаточно выполнения правил, установленных хотя бы одним из правопорядков, к которым отсылают альтернативные коллизионные нормы. Если хотя бы один из этих правопорядков признает формальную действительность сделки, то не имеет правового значения то обстоятельство, что другие правопорядки считают правила о форме сделки несоблюденными, а сделку недействительной.

Почему развитие коллизионного регулирования пошло по пути формулирования альтернативной коллизионной нормы о применении как договорного статута, так и права страны места совершения сделки?

Сохранение применения договорного статута в иностранной литературе, как правило, объясняется тем, что вопросы формы и содержания сделки тесно связаны между собой, а потому разумным ожиданиям сторон соответствует применение одного и того же права*(5). Необходимость дополнительного использования привязки к месту совершения сделки для вопросов формы в XIX в. обычно объяснялась тем, что интересы сторон требуют оперативного получения информации о формальных требованиях к сделке и такую оперативную информацию стороны могли получить только о праве страны, в которой они находились в момент совершения сделки. Более того, отмечалось, что, находясь в момент заключения договора на территории определенной страны, стороны могли быть просто лишены фактической возможности выполнить те формальные требования, которые предписывались правом, применимым к договору (например, удостоверить договор у государственного или муниципального служащего определенного государства).

Однако эта аргументация, которая выглядела уместной в XIX в., когда основной международный оборот был связан с ярмарочной торговлей или международными выставками, на которых договоры заключались в присутствии сторон или их представителей, теряет свою убедительность в современных условиях, когда большая часть международных контрактов заключается дистанционно ("между отсутствующими") с использованием электронных средств связи, а юридические советы коммерсанту гораздо проще и быстрее получить от консультантов по своему местонахождению.

Поэтому в последние десятилетия обоснование альтернативной привязки к месту совершения сделки меняется. На первый план выходит аргумент о необходимости защиты имущественного оборота от повышенных рисков, с которыми коммерсанты сталкиваются при выходе на международные рынки*(6). В связи с этим говорится о становлении принципа свободы формы (freedom of form) в сфере международной торговли. Он призван бороться с устаревшими и сомнительными формальностями в национальных правопорядках, которые выступают одним из юридических препятствий для свободного трансграничного перемещения товаров и услуг*(7).

Дополнительно отмечается, что привязка к месту совершения сделки помогает обеспечить предсказуемость и определенность решения вопроса о форме сделки, если стороны не достигли прямо выраженного соглашения о выборе договорного статута, поскольку определение договорного статута на основании подразумеваемого соглашения сторон или объективных коллизионных норм может быть неожиданным для сторон*(8).

Эти соображения получают обобщенное отражение в принципе favor negotii ("в пользу [действительности] сделки"), в соответствии с которым альтернативное применение нескольких правопорядков объясняется доминированием интереса сторон и международного оборота в сохранении действительности сделки с точки зрения требований к ее форме*(9).

Интересно отметить, что принцип favor negotii можно не менее успешно реализовывать и с использованием других коллизионных привязок. Так, в ст. 11(2) Регламента ЕС от 17.06.2008 N 593/2008 о праве, применимом к договорным обязательствам (Регламент Рим I), в качестве дополнительной альтернативной привязки при заключении договора между отсутствующими введена привязка к местонахождению любой из сторон в момент заключения договора. В связи с уменьшением роли места совершения сделки в современном международном обороте (во многих случаях оно носит чисто случайный характер или вообще выступает своего рода юридической фикцией)*(10) следует ожидать, что развитие коллизионного регулирования пойдет по пути все более активного использования других альтернативных привязок, которые будут дополнять привязку к месту совершения сделки или приходить ей на смену*(11).

Отечественное международное частное право: особый путь

В советский период коллизионное регулирование вопросов формы сделки резко отдалилось от зарубежных подходов. Это было связано прежде всего с жесткими требованиями советского законодательства к форме и порядку подписания внешнеэкономических сделок советскими организациями, которые являлись элементом государственной монополии внешней торговли*(12).

Советская наука всеми силами стремилась обосновать применение этих правил как в советских, так и в иностранных судах к любым сделкам с участием советских организаций. В этих целях соответствующие правила предлагалось считать элементом советского публичного порядка и частью личного закона советских организаций: "Советское государство, осуществляя монополию внешней торговли и предоставляя своим организациям "право выхода на внешний рынок", устанавливает ряд условий, в частности определяет форму и порядок подписания этих сделок. Соответствующие нормы советского права, устанавливаемые в силу государственной монополии внешней торговли, относятся к нормам советского публичного порядка в том смысле, что они вытесняют применение норм иностранного права относительно подчинения формы сделки закону места ее совершения (ст. 125 ОГЗ)... Данные нормы следует квалифицировать как нормы личного статуса советских организаций: организации и их представители не управомочены на совершение сделок в устной форме, хотя бы такая форма признавалась законом места совершения сделки. Личный же статус советской организации и в иностранном суде может определяться лишь по советскому закону"*(13).

После распада СССР в российском законодательстве были сохранены правила об обязательной письменной форме внешнеэкономической сделки, которые, однако, были помещены среди норм о форме сделок (п. 3 ст. 162, п. 2 ст. 1209 ГК РФ в первоначальной редакции)*(14). Их обязательное применение предлагалось обеспечивать за счет квалификации этого правила в качестве сверхимперативной нормы (нормы непосредственного применения) в значении ст. 1192 ГК РФ*(15).
Продолжение применения правила об обязательной письменной форме внешнеэкономической сделки после отказа от государственной монополии внешней торговли было обусловлено установлением в России специального публично-правового механизма контроля за соблюдением правил валютного и таможенного законодательства (правило об обязательной репатриации валютной выручки, разрешительный порядок совершения некоторых валютных операций, необходимость оформления паспорта сделки, отражающего основные положения международного контракта)*(16).

В результате и в российском международном частном праве вплоть до последнего времени фактически доминировала привязка к праву суда (lex fori), которая применялась ко всем внешнеэкономическим сделкам с участием российских юридических лиц или индивидуальных предпринимателей (п. 2 ст. 1209 ГК РФ в первоначальной редакции).

С учетом этой исторической ретроспективы становится понятным, почему указания на возможность альтернативного применения договорного статута не было даже в общем коллизионном правиле (п. 1 ст. 1209 ГК РФ в первоначальной редакции), которое подлежало применению в российских судах в тех редких случаях, когда спор не вытекал из внешнеэкономической сделки с участием российского юридического лица или индивидуального предпринимателя. Коллизионное регулирование формы сделки было пронизано императивностью, в рамках которой применение договорного статута, выбираемого самими сторонами контракта, выглядело неуместным: "При разрешении вопроса о том, право какой страны должно быть применимо в каждом конкретном случае, всегда проводится различие между формой сделки и содержанием правоотношения, основывающегося на сделке. Другими словами, вопрос о праве, подлежащем применению к форме внешнеторговой сделки, и вопрос о праве, регулирующем правоотношения по сделке, решаются раздельно"*(17).

Радикальные изменения регулирования вопросов формы сделки произошли в ходе реформы российского гражданского законодательства. В соответствии с Федеральным законом от 07.05.2013 N 100-ФЗ "О внесении изменений в подразделы 4 и 5 раздела I части первой и статью 1153 части третьей Гражданского кодекса Российской Федерации" с 01.09.2013 был признан утратившим силу п. 3 ст. 162 ГК РФ, а согласно Федеральному закону от 30.09.2013 N 260-ФЗ "О внесении изменений в часть третью Гражданского кодекса Российской Федерации" с 01.11.2013 действует совершенно новая редакция ст. 1209 ГК РФ.

Произошедшая законодательная реформа имеет следующие наиболее важные черты. Во-первых, произошел отказ от императивного применения права суда (lex fori) в отношении любых внешнеэкономических сделок с участием российских юридических лиц и индивидуальных предпринимателей*(18). Возобладала точка зрения о том, что потребность в обеспечении обязательной письменной формы уже не является столь насущной (в частности, произошла существенная либерализация российского законодательства о валютном регулировании)*(19). Следует признать преувеличенными опасения критиков реформы, которые утверждали, что отказ от правила об обязательной письменной форме приведет к дезорганизации системы российского валютного и таможенного контроля. При совершении операций, влекущих пересечение товаром границ или совершение денежных платежей, оформляются коммерческие документы, фиксирующие информацию, которая необходима для целей осуществления публично-правового контроля (заказы, счета на оплату, накладные, упаковочные листы, иные документы, подтверждающие отгрузку товара). В связи с этим достаточно отметить, что таможенный контроль существует во всех странах мира, но требование об обязательной письменной форме международных контрактов установлено в гражданском законодательстве небольшого числа развивающихся стран, причем их количество постоянно сокращается.

Во-вторых, в результате реформы из российского гражданского законодательства исчезли все нормы, в которых встречалось понятие внешнеэкономической сделки. В связи с этим будет правильно поставить вопрос о полном отказе от использования этой специфической категории в российской судебной практике и доктрине, поскольку она зародилась в советском международном частном праве в силу особой исторической ситуации (государственной монополии внешней торговли) и незнакома зарубежным правовым системам*(20). На смену понятию внешнеэкономической сделки должны прийти категории "международный контракт" или "трансграничная сделка", обозначающие любую сделку (договор) с иностранным элементом*(21).

В-третьих, произошел возврат к использованию договорного статута в качестве одной из альтернативных привязок. Новая редакция абз. 1 п. 1 ст. 1209 ГК РФ говорит об альтернативном применении права страны, подлежащего применению к самой сделке. Под таким правом следует понимать право, применимое к договорным обязательствам (ст. 1210-1214, 1216 ГК РФ), право, применимое к обязательствам из односторонних сделок (ст. 1217 ГК РФ), либо (в части формы доверенности) право, применимое к отношениям добровольного представительства (ст. 1217.1 ГК РФ). Следует отметить, что такой возврат был подготовлен в том числе положениями некоторых двусторонних договоров о правовой помощи с участием России (и ранее - СССР), в которых альтернативная привязка к договорному статуту использовалась и прежде*(22).

Таким образом, спустя почти столетие отечественное коллизионное регулирование вопросов формы сделки наконец избавилось от пережитков советского периода и в целом вернулось в русло общемировых тенденций развития.

Проблемы определения права, регулирующего существо сделки

Использование в новой редакции п. 1 ст. 1209 ГК РФ акцессорной привязки к праву, регулирующему существо сделки, порождает целый ряд практических вопросов, которые ранее не обсуждались в российской доктрине.

Начнем с того, что стороны могут выбрать договорный статут и после заключения договора, причем по общему правилу такой последующий выбор применимого права имеет обратную силу с момента заключения договора (п. 3 ст. 1210 ГК РФ). В связи с этим возможны две проблемные ситуации*(23). В первом случае в соответствии с первоначальным договорным статутом договор считался действительным с точки зрения требований к форме, однако новый договорный статут, выбранный сторонами позднее, устанавливает более строгие требования к форме сделки, которые оказываются нарушенными. Но возможно и обратное, когда первоначальный договорный статут считал правила о форме сделки несоблюденными, однако положения нового договорного статута являются более либеральными.
Поскольку мы исходим из того, что обе стороны заинтересованы в действительности заключенного ими договора, следуя принципу favor negotii, мы должны в обеих ситуациях признать, что требования к форме сделки соблюдены и договор является действительным с точки зрения его формы. Для достижения этого результата в рамках первой ситуации в п. 3 ст. 1210 ГК РФ было внесено дополнение, согласно которому обратное действие последующего выбора применимого права не должно затрагивать действительность сделки с точки зрения требований к ее форме. Этот подход используется также в зарубежных странах*(24).

Во второй ситуации применение нового договорного статута прямо вытекает из общего правила об обратной силе последующего выбора применимого права. Некоторые специалисты пытаются поставить этот вывод под сомнение. Так, известный английский коллизионист П. Норт высказывал мнение о том, что недействительный договор невозможно оживить путем выбора другого применимого права*(25). Однако это мнение не имеет достаточных оснований. Во-первых, в "оживлении" недействительного договора нет ничего парадоксального: институт конвалидации недействительной сделки хорошо знаком материальному праву многих стран*(26). Во-вторых, именно такое решение соответствует принципу favor negotii, лежащему в основе коллизионного регулирования вопросов формы сделки. При этом интересы третьих лиц не могут пострадать, поскольку последующий выбор применимого права в любом случае не ущемит их права (п. 3 ст. 1210 ГК РФ)*(27).

Либеральное решение для второй ситуации преобладает в зарубежной доктрине. В одном из ведущих германских комментариев эта ситуация метко квалифицируется в качестве "конвалидации с помощью изменения применимого права" (Heilung durch Statutenwechsel)*(28). Иными словами, в результате последующего выбора применимого права ранее формально недействительный договор может превратиться в действительный, однако не может стать недействительным договор, который ранее таковым не являлся*(29).

Интересно отметить, что в результате применения описанного правила в п. 3 ст. 1210 ГК РФ можно увидеть еще одну альтернативную привязку, которая способна придать действительность договору с точки зрения требований к форме. Совмещение общих правил п. 1 ст. 1209 и п. 3 ст. 1210 ГК РФ дает следующий набор альтернативных привязок, при этом соответствие правилам о форме сделки хотя бы одного из этих правопорядков является достаточным для вывода о действительности договора:
- право, первоначально применимое к существу сделки (первоначальный договорный статут);
- право, которое было выбрано для существа сделки в последующем (последующий договорный статут);
- право места совершения сделки;
- российское право, если хотя бы одной из сторон сделки выступает лицо с российским личным законом.
Следующая проблема связана с предоставляемой сторонам договора возможностью выбрать применимое право как для договора в целом, так и для отдельных его частей (п. 4 ст. 1210 ГК РФ). Если стороны воспользовались этой возможностью и выбрали различные правопорядки для отдельных частей договора, то какое право тогда следует считать правом страны, подлежащим применению к самой сделке в значении п. 1 ст. 1209 ГК РФ?

Официальный отчет к Римской конвенции 1980 г. о праве, применимом к договорным обязательствам, содержит следующий комментарий*(30): "В таком случае разумным выглядит применение права, регулирующего часть договора, наиболее тесно связанную со спорным условием, от которого зависит его формальная действительность"*(31). В иностранной литературе отмечается, что этот подход может эффективно работать только в отношении так называемого вертикального (объектного) расщепления применимого права*(32), когда в одном документе оказываются объединенными обязательства, относящиеся к нескольким разным объектам (например, один договор предусматривает поставку нескольких разных партий товара либо один договор регулирует как поставку товара, так и оказание сопутствующих услуг)*(33).

Представим, что в одном договоре стороны урегулировали как куплю-продажу жилого дома, так и приобретение новой мебели для него, причем купля-продажа жилого дома подчинена праву страны А, а купля-продажа мебели - праву страны В*(34). Тогда формальную действительность купли-продажи жилого дома мы должны проверить по праву страны А, а мебели - по праву страны В. Предположим, что по праву страны А требования к форме договора купли-продажи недвижимого имущества не соблюдены, в отличие от права страны В, которое допускает куплю-продажу мебели в любой форме. Можем ли мы на этом остановиться и констатировать, что стороны связаны только обязательствами из купли-продажи мебели*(35)?

Очевидно, что нет. В материальном праве большинства стран есть норма, которая аналогична ст. 180 ГК РФ: "Недействительность части сделки не влечет недействительности прочих ее частей, если можно предположить, что сделка была бы совершена и без включения недействительной ее части"*(36). Следовательно, в описанной ситуации мы должны проверить, соответствует ли сохранение действительности только части сделки разумным ожиданиям сторон*(37). По всей видимости, в приведенном примере такой вывод сделать нельзя, поскольку покупатель приобретал мебель для нового дома, поэтому невозможность покупки этого дома свидетельствует о том, что, скорее всего, он не заинтересован в получении мебели отдельно. В результате мы должны прийти к выводу о недействительности договора в целом*(38).

Возможность сторон выбирать различное применимое право для отдельных частей одного договора порождает еще один интересный вопрос: вправе ли стороны в качестве такой отдельной части договора рассматривать саму форму сделки и выбрать для нее применимое право, отличное от того, которое регулирует все остальные аспекты договора? Следует отметить, что этот вопрос вызвал ожесточенные дебаты в иностранной литературе. Сторонники наличия такой возможности отмечают, что вопрос формы сделки отделим от остальных аспектов договора, о чем свидетельствует само наличие специальных коллизионных норм, в силу которых к форме сделки может применяться не договорный статут, а иное право*(39). По их мнению, предоставление сторонам возможности выбора отдельного применимого права для формы сделки также находится в русле принципа favor negotii, который является центральным для коллизионного регулирования договорных обязательств*(40). Противники предоставления сторонам такой возможности указывают на то, что с точки зрения материального права форма сделки является не отдельной частью договора, а условием действительности договора в целом (Geltungsbedingung fuer den gesamten Vertrag)*(41). Они также отмечают, что вопросы формы сделки изъяты из-под действия общих правил об автономии воли сторон (в российском международном частном праве это правила ст. 1210 ГК РФ) и подчинены специальным правилам (в российском международном частном праве это правила ст. 1209 ГК РФ). А последние правила содержат акцессорную привязку вопросов формы сделки к договорному статуту контракта, не предусматривая возможность их вычленения из сферы действия договорного статута*(42). Наконец, обращается внимание на то, что в материальном праве требования к форме сделки, как правило, носят императивный характер (сторонам не предоставляется возможность снижения требований к форме сделки), а потому в ситуации отделения права, применимого к форме сделки, от остальных правил договорного статута может быть заблокирована защитная функция формы сделки*(43).

Представляется, что в отношении указанных выше догматических возражений можно привести убедительные контрдоводы. Допуская определение права, применимого к форме сделки, на основании договорного статута, который стороны выбирают сами, законодатель демонстрирует свою приверженность диспозитивному коллизионному регулированию в этой сфере*(44). Если стороны имеют возможность косвенно повлиять на статут формы сделки путем выбора права для договора в целом, а также путем выбора места заключения договора, то возникает вопрос о том, чьи интересы будут ущемлены, если сторонам будет предоставлена возможность прямого выбора применимого права только для вопросов формы сделки. При этом заслуживающие внимания публичный интерес и интерес заведомо слабой стороны договора уже учтены законодателем в специальных коллизионных нормах (п. 3 и 4, абз. 3 п. 1 ст. 1209 ГК РФ), которые исключают либо существенно ограничивают влияние сторон на определение права, применимого к форме сделки.

Отметим, что российское право подсказывает еще один аргумент в пользу допустимости предоставления сторонам возможности выбора отдельного права для вопросов формы сделки. В соответствии со ст. 444 ГК РФ стороны могут самостоятельно определить место заключения договора, которое, по всей видимости, может отличаться от места фактического заключения договора (местонахождения лица, направившего оферту).

Приведенный выше анализ показывает, что в действительности оба подхода, высказываемые в доктрине континентальных стран, в значительной степени схожи между собой. Они основаны на использовании коллизионных норм о форме сделки, но в рамках второго подхода эти нормы дополняются указанием на возможность альтернативного применения права суда. Важно отметить, что в странах континентального права всерьез не рассматривается вариант, в соответствии с которым суд должен всегда применять только отечественные нормы о допустимых средствах доказывания и полностью игнорировать иностранные правила на этот счет.
В российском международном частном праве отсутствует аналог специального правила ст. 14(2) Римской конвенции 1980 г. (ст. 18(2) Регламента Рим I). Однако коллизионные нормы о форме сделки традиционно включают у нас альтернативную привязку к российскому праву (праву суда). В результате можно сделать вывод о том, что российская норма абз. 1 п. 1 ст. 1209 ГК РФ совмещает идеи, которые в западноевропейском коллизионном регулировании выражаются с помощью нескольких разных статей (общих правил об определении статута формы сделки и специального положения о праве, применимом к допустимым средствам доказывания). А потому следует прийти к выводу о том, что анализируемые правила по российскому праву должны квалифицироваться в качестве материально-правовых норм и элемента понятия формы сделки. С учетом этого российский суд должен применять к ним ст. 1209 ГК РФ, а иностранный суд (если он использует квалификацию lege causae по российскому праву) - норму п. 1 ст. 162 ГК РФ как составную часть российского гражданского права. Следует отметить, что этот вывод находит поддержку в российской доктрине*(103).

Вывод

Норма п. 2 ст. 1209 ГК РФ в первоначальной редакции предусматривала императивное применение российского права (lex fori) для вопросов формы любой внешнеэкономической сделки с участием российского юридического лица или индивидуального предпринимателя, что практически делало невозможным обращение к иностранному праву. Исключение этой нормы, обусловленное отменой п. 3 ст. 162 ГК РФ об обязательной письменной форме внешнеэкономической сделки, открыло возможность для полноценного коллизионного регулирования вопросов формы сделки с применением нескольких альтернативных коллизионных привязок, в том числе привязки к праву страны, регулирующему существо соответствующей сделки. Новые коллизионные нормы ставят перед российской судебной практикой и доктриной многочисленные вопросы, при ответе на которые важно использовать накопленный иностранный опыт. Сближение российского и зарубежного коллизионного регулирования статута формы сделки позволяет этот иностранный опыт успешно использовать.
Субсидиарное поручительство: проблемы осуществления кредитором прав после завершения банкротства основного должника

В статье исследуется комплекс проблем, возникающих при осуществлении
кредитором требования из субсидиарного поручительства. По мнению автора,
те формы поручительства, где условием предъявления требования к
субсидиарному должнику является доведение до конца процедуры взыскания
долга с основного должника (поручительство с условием возмещения
убытков), нуждаются в концептуальном реформировании. В настоящее время
такое обеспечение ввиду слабой акцессорной связи с основным долгом не
может эффективно функционировать по правилам, предусмотренным § 5 главы
23 ГК РФ о поручительстве.

[Spoiler (click to open)]В п. 1 ст. 399 ГК РФ указано, что до предъявления требований к лицу,
которое в соответствии с законом, иными правовыми актами или условиями
обязательства несет ответственность дополнительно к ответственности
другого лица, являющегося основным должником (субсидиарную
ответственность), кредитор должен предъявить требование к основному
должнику. Если последний отказался удовлетворить кредитора или кредитор
не получил от него в разумный срок ответ на предъявленное требование,
это требование может быть предъявлено лицу, несущему субсидиарную
ответственность.

Приведенной нормой исчерпывается описание общих правил института
субсидиарной ответственности в российском законодательстве. Столь скупое
определение, конечно же, не удовлетворяет всех потребностей современного
хозяйственного оборота. Поэтому закономерно, что многие пробелы
восполняются уже в ходе правоприменительной практики и становятся
предметом научных дискуссий.

Одним из главных недостатков регулирования этих отношений в научной
литературе называют смешение понятий "субсидиарное обязательство" и
"субсидиарная ответственность"*(1). Оба случая суды рассматривают лишь
сквозь призму ст. 399 ГК РФ, которая помещена в главе 25
"Ответственность за нарушение обязательств". Это очевидные недостатки
законодательной техники. Рассуждая на эту тему, Е.А. Суханов справедливо
отмечает: "При этом лицо, несущее такую дополнительную ответственность,
совсем не обязательно является сопричинителем имущественного вреда,
нанесенного потерпевшему, а во многих случаях вообще не совершает
каких-либо правонарушений (например, поручитель, субсидиарно отвечающий
за должника в случаях, предусмотренных ст. 363 ГК) (здесь и далее в
цитатах курсив наш. - Л.С.)"*(2).

Какие же характерные черты имеет институт субсидиарности? Что общего у
субсидиарной ответственности и субсидиарного обязательства?

Встречается мнение, что конституирующим элементом субсидиарной
ответственности является исполнение чужого долга субсидиарным должником
в качестве санкции за свое противоправное поведение*(3). Полагаем его
ошибочным по следующим причинам.

Во-первых, такой подход абсолютно не раскрывает понятие субсидиарности,
поскольку в этом значении оно неприменимо к субсидиарным обязательствам.
Ведь нельзя же сказать, что субсидиарный поручитель несет
ответственность в качестве санкции за свое противоправное поведение.
Такое толкование лишь увеличивает пропасть между субсидиарной
ответственностью и субсидиарным обязательством.

Во-вторых, иногда исполнение чужого долга в качестве санкции за свое
противоправное поведение может быть наложено не только по правилам
субсидиарности, но и по правилам о солидарности. Например, в абз. 2 п. 2
ст. 105 ГК РФ указано, что основное общество (основное товарищество),
которое имеет право давать дочернему обществу, в том числе по договору с
ним, обязательные указания, отвечает солидарно с дочерним обществом по
сделкам, заключенным последним во исполнение таких указаний*(4).
Возникает вопрос: как конституирующий элемент субсидиарной
ответственности лег в основу солидарной ответственности? Это лишний раз
подтверждает уязвимость предложенного подхода.

Представляется, что ключом к пониманию природы субсидиарности служит
принцип очередности предъявления требований к должникам. Речь идет о
хронологической последовательности принимаемых мер по взысканию: сначала
основной должник, затем - субсидиарный. Это универсальный критерий,
который характерен и для субсидиарной ответственности, и для
субсидиарного обязательства.

Так, Е.А. Суханов обращает внимание на следующее: "...субсидиарные
обязательства имеют место при множественности лиц на стороне должника,
т.е. могут быть либо пассивными, либо смешанными. От долевых и
солидарных обязательств они отличаются невозможностью для кредитора
предъявить требование об исполнении полностью или в части сразу же к
субсидиарному должнику, минуя основного"*(5). Схожие тезисы можно
встретить и у зарубежных специалистов: "Только при субсидиарном
поручительстве поручитель и должник осуществляют компенсацию долга
кредитора на основе очередности. При этом к должнику следует обращаться
в первую очередь, а к поручителю - во вторую"*(6). То же самое
характерно и для субсидиарной ответственности.

Наиболее внятно по этому поводу высказывается К.Н. Предеин: "Понятно,
что в отношениях поручительства, так же как и в случаях с солидарностью,
нельзя говорить о субсидиарной ответственности в чистом виде. Поручитель
не несет дополнительной ответственности за должника, а отвечает
самостоятельно. Законодатель же, ссылаясь на субсидиарную
ответственность, имеет в виду не ее саму, а только ее принцип -
очередность предъявления требований со стороны кредиторов"*(7).

Следует иметь в виду, что условия очередности предъявления требований к
субсидиарному должнику могут быть как мягкими, так и строгими.
Классические представления о субсидиарности предполагают строго
резервный характер дополнительного источника удовлетворения, поскольку к
нему кредитор может обратиться лишь в самом отчаянном положении, не
получив исполнения за счет основного должника. Это своего рода крайняя
мера по возмещению имущественных потерь кредитора. Субсидиарность в
идеале представляет собой самый последний рубеж защиты его имущественных
интересов. И именно это является квинтэссенцией приведенного института.
Смягчение же условий очередности сближает исследуемую конструкцию с
солидарностью.

В качестве классического примера субсидиарного обязательства можно
привести конструкцию римского fidejussio, где поручитель наделялся
beneficium excusionis или ordinis*(8), т.е. возражением, позволяющим
требовать от кредитора первоначального обращения взыскания на имущество
главного должника. Более того, перед обращением к fidejussor кредитор
должен был довести это взыскание до конца. Соответственно,
параллельность процедур взыскания в отношении содолжников исключается.
По схожей модели было выстроено дореволюционное простое поручительство
(поручительство не на срок), которое описано в ст. 1558 Свода законов
Российской империи (т. Х, ч. 1): "Если поручительство в платеже суммы
дано простое, т.е. не на срок (ст. 1557), то поручитель ответствует за
долг только тогда, когда все имущество признанного несостоятельным
должника будет подвергнуто продаже, вырученные за оное деньги
распределены между заимодавцами по установленному в законе порядку, и
затем окажется, что суммы сих денег недовольно для удовлетворения того
долга, по коему дано поручительство".

В п. 6 ст. 68 Основ гражданского законодательства Союза ССР и республик
также было указано, что в силу поручительства (гарантии) поручитель
обязывается перед кредитором другого лица (должника) отвечать за
исполнение обязательства этого лица полностью или частично. При
недостаточности средств у должника поручитель несет ответственность по
его обязательствам перед кредитором, если законодательством или
договором не предусмотрена солидарная ответственность поручителя и должника.

Изложив свое общее представление об институте субсидиарности, обратим
внимание на следующий вопрос: совместимы ли поручительство по модели
fidejussio (дореволюционного простого поручительства, или поручительства
с условием возмещения убытков)*(9) с правилами § 5 главы 23 ГК РФ о
поручительстве, а также иными общими положениями современного
обязательственного права? Рассмотрим некоторые проблемы.

Прекращение поручительства в связи с ликвидацией юридического лица -
основного должника (ст. 419 ГК РФ). По общему правилу в случае
ликвидации основного должника юридического лица поручительство
прекращается по п. 1 ст. 367 ГК РФ. В силу п. 6 ст. 64 ГК РФ требования
кредиторов, не удовлетворенные из-за недостаточности имущества
ликвидируемого юридического лица, считаются погашенными. Согласно абз. 3
п. 9 ст. 142 Федерального закона от 26.10.2002 N 127-ФЗ "О
несостоятельности (банкротстве)" (далее - Закон о банкротстве)
требования кредиторов, не удовлетворенные по причине недостаточности
имущества должника, считаются погашенными. Очевидно, то же самое в силу
акцессорности должно происходить и с требованием к поручителю.

Между тем в п. 21 постановления Пленума ВАС РФ от 12.07.2012 N 42 "О
некоторых вопросах разрешения споров, связанных с поручительством"
(далее - постановление N 42) приведенные положения справедливо
скорректированы следующим образом: "Прекращение основного обязательства
вследствие исключения из единого государственного реестра юридических
лиц юридического лица, являющегося должником по этому обязательству, не
прекращает поручительство, если кредитор до исключения должника из
названного реестра реализовал свое право в отношении поручителя
посредством предъявления иска, заявления требования ликвидационной
комиссии в ходе ликвидации поручителя или подачи заявлений об
установлении требований в деле о его банкротстве".

Выходит, что до завершения конкурсного производства в отношении
основного должника кредитор должен предъявить требование к поручителю и
даже обратиться за судебной защитой. Экстраполируем эту логику на
fidejussio. Условием возникновения обязательства у такого поручителя
является не неисправность должника, а исчерпание возможности по
взысканию с него обеспечиваемого долга. Отсюда напрашивается вывод:
субсидиарное обязательство (из поручительства с условием возмещения
убытков) возникает в тот момент, когда обеспечиваемое обязательство
прекращается. Как в этом случае кредитору уложиться в сроки, приведенные
в п. 21 постановления N 42? По-видимому, следует успеть обратиться за
защитой в промежуток с момента вынесения определения о завершении
конкурсного производства до момента внесения в ЕГРЮЛ записи о ликвидации
юридического лица. Но это явно сжатые и крайне неопределенные сроки для
защиты нарушенных прав.

Положение усугубляется, если требование к поручителю обусловлено
исчерпанием возможности по взысканию обеспечиваемого долга как с
основного должника, так и с других обязанных лиц (других поручителей,
залогодателей и т.д.). Это форма обеспечения даже строже, чем fidejussio.

Тут вполне мыслима ситуация, когда основной должник будет ликвидирован,
а кредитор еще не успеет осуществить права из другого обеспечения.
Соответственно, обращение к поручителю станет возможным лишь спустя
значительное время после прекращения обеспечиваемого долга. Как
примирить такой сценарий с нормами действующего законодательства?

Практика и доктрина в последнее время допускают такое явление, как
"переживание" обеспечительным обязательством отсутствия действительного
долга*(10). Однако описанная ситуация еще более экзотична: обязательство
не "переживает" обеспечиваемый долг, а лишь "зарождается" после его
прекращения.
Судьба обратного требования поручителя (ст. 365, подп. 3 п. 1 ст. 387 ГК
РФ). Как отмечалось выше, обеспечиваемый долг прекращается (погашается)
к моменту возникновения требования к поручителю. По сути это безнадежный
долг. Переходит ли обратное требование вообще к поручителю? С одной
стороны, на первый взгляд имущественного права уже не существует.
Соответственно, такой переход выглядит бессмысленным. С другой стороны,
если помимо основного должника имеется дополнительный обеспечительный
комплект (например, залог третьего лица, поручительство), то какова его
судьба? Может ли поручитель (из обеспечения с условием возмещения
убытков), удовлетворив кредитора после наступления согласованных
условий, воспользоваться им? Полагаем, что нет. Поручительство с
условием возмещения убытков, как нам кажется, изначально предполагает
безвозвратную фиксацию на себе имущественных потерь кредитора. Другой
вопрос: как выстраиваются внутренние отношения между таким поручителем и
другими обеспечителями (залогодателем за чужой долг, поручителем и
т.д.)? Думаем, что и они могут полностью компенсировать свои потери за
счет лица, предоставившего обеспечение с условием возмещения убытков.
Это справедливо: в отличие от иных форм обеспечения поручитель с
условием возмещения убытков имеет значительную отсрочку по времени
исполнения принятого обязательства. При этом, на наш взгляд, не стоит
лишать такого поручителя возможности суброгации: если он добровольно
полностью удовлетворит кредитора до завершения конкурсного производства,
то ему должны быть доступны все преимущества, закрепленные в ст. 365 и
подп. 3 п. 1 ст. 387 ГК РФ. Это тоже справедливо: ведь он фактически
отказывается от имеющейся у него привилегии (отсрочки исполнения) и
встает в один ряд с другими обеспечителями.

Прекращение поручительства в связи с истечением срока поручительства (п.
4 ст. 367 ГК РФ). В.А. Белов, анализируя субсидиарное поручительство по
правилам ст. 68 Основ гражданского законодательства Союза ССР и
республик, обращал внимание на следующие его недостатки: "Сочетание этой
нормы с правилом ст. 208 ГК РСФСР о пресекательном трехмесячном сроке
для предъявления иска к поручителю привело к тому, что привлечение к
ответственности поручителя становилось практически невозможным. Кредитор
просто физически не успевал предъявить иск к основному должнику,
получить решение об обращении взыскания на его имущество и установить в
ходе обращения взыскания недостаточность имущества должника для
удовлетворения его, кредитора, требований"*(11). После законодательного
закрепления общего правила о солидарной ответственности поручителя
(особенно на фоне редкого применения субсидиарной конструкции) многие
забыли о существовании этой проблемы. Между тем на фоне повышения
активности в использовании субсидиарного обеспечения в хозяйственной
практике этот вопрос следует вернуть в повестку дня научного сообщества.

В п. 4 ст. 367 ГК РФ закреплено следующее правило: "Поручительство
прекращается по истечении указанного в договоре поручительства срока, на
который оно дано. Если такой срок не установлен, оно прекращается, если
кредитор в течение года со дня наступления срока исполнения
обеспеченного поручительством обязательства не предъявит иска к
поручителю. Когда срок исполнения основного обязательства не указан и не
может быть определен или определен моментом востребования,
поручительство прекращается, если кредитор не предъявит иска к
поручителю в течение двух лет со дня заключения договора поручительства".
Из приведенной нормы следует, что поручительство прекращается, если в
течение года с момента возникновения просрочки по обеспечиваемому
обязательству кредитор не предъявит соответствующий иск к поручителю.
Как это общее правило работает в случае субсидиарного поручительства
(прежде всего поручительства с условием возмещения убытков)? Очевидно,
что при отсутствии специальной оговорки оно будет прекращаться в связи с
истечением срока к моменту завершения конкурсного производства в
отношении основного должника (ведь редкая процедура банкротства
укладывается в столь сжатые сроки). К тому же момент возникновения
просрочки чаще всего возникает задолго до возбуждения дела о банкротстве.

Что можно сделать? В первую очередь кредиторам следует задумываться об
этом на этапе подписания договора, поскольку это правило является
диспозитивным. Логичнее всего заранее оговорить, что срок поручительства
исчисляется не с момента наступления срока исполнения обеспечиваемого
обязательства, а с момента наступления условия для предъявления
требования к поручителю. Хотя и этот вариант сопряжен со значительными
проблемами в правоприменительной практике, о чем мы поговорим ниже.

Исчисление срока исковой давности в отношении требования к поручителю
(п. 1 ст. 207 ГК РФ). Согласно п. 1 ст. 207 ГК РФ с истечением срока
исковой давности по главному требованию считается истекшим и срок
исковой давности и по дополнительным требованиям (проценты, неустойка,
залог, поручительство и т.п.), в том числе возникшим после истечения
срока исковой давности по главному требованию. Императивная риторика
этой нормы фактически лишает кредитора возможности принудительного
осуществления его требования из субсидиарного поручительства. Представим
вполне реальную ситуацию, когда процедура банкротства в отношении
основного должника продолжается более трех лет. В течение этого периода
у кредитора отсутствуют основания для предъявления требования к
субсидиарному должнику - не завершено конкурсное производство в
отношении главного должника. Исходя из положений п. 1 ст. 207 ГК РФ срок
исковой давности в отношении требования из субсидиарного поручительства
с условием о возмещении убытков наверняка будет пропущен. Причем правила
исчисления этого срока давности (в отличие от срока поручительства)
носят императивный, а не диспозитивный характер.

Право поручителя на возражения против требования кредитора (ст. 364 ГК
РФ). Согласно ст. 364 ГК РФ поручитель вправе выдвигать против
требования кредитора возражения, которые мог бы представить должник,
если иное не вытекает из договора поручительства. Поручитель не теряет
право на эти возражения даже в том случае, если должник от них отказался
или признал свой долг.

Эта норма в ее буквальном применении к модели поручительства с условием
о возмещении убытков наглядно иллюстрирует беспомощность кредитора.
Любые из вышеприведенных доводов (да и многие другие, по-видимому) с
опорой на ст. 364 ГК РФ могут обессилить притязания кредитора к
дополнительному должнику.
Если стороны искренне желают воспользоваться конструкцией строгого
субсидиарного поручительства, им следует обратить внимание на
диспозитивность ст. 364 ГК РФ. В частности, есть смысл оговорить, что
поручитель не может выдвигать против требования кредитора доводы о
прекращении обеспечиваемого долга в связи исключением из ЕГРЮЛ должника
по этому долгу. Таким способом можно в некоторой степени укрепить
положение кредитора в отношениях с субсидиарным поручителем.
Складывается впечатление, что субсидиарное поручительство с условием о
возмещении убытков не адаптировано к нормам действующего ГК РФ о
поручительстве, а также иным общим положениям обязательственного права.
С точки зрения современных представлений об акцессорном обеспечении
приведенная конструкция выглядит аномально. В книге Р.С. Бевзенко
указано: "O.M. Stocker и R. Stumer называют возможность лица, выдавшего
обеспечение, своими возражениями исключить принудительное осуществление
кредитором обеспечительного права главным элементом концепции
акцессорности"*(12). Далее автор делает вывод: "Можно сказать, что
акцессорность осуществления как бы связывает все иные проявления этого
принципа в тугой узел"*(13). Что же следует из сказанного применительно
к настоящей теме? Вывод очевиден: поручительство с условием о возмещении
убытков можно назвать акцессорным обеспечением только с большой
натяжкой, его связь с обеспечиваемым обязательством гораздо слабее, чем
у иных форм поручительства (солидарное поручительство, поручительство с
условием мягкой субсидиарности).

Правоприменительная практика. На первый взгляд обозначенные проблемы
носят отвлеченный характер, поскольку лишены прикладного смысла.
Полагаем, что это заблуждение.

В отечественном праве по общим правилам условия предъявления требования
к субсидиарному должнику носят мягкий характер (ст. 399 ГК РФ). Об этом
прямо говорится в п. 8 информационного письма Президиума ВАС РФ от
20.01.1998 N 28 "Обзор практики разрешения споров, связанных с
применением арбитражными судами норм Гражданского кодекса РФ о
поручительстве" (далее - информационное письмо N 28). В этом разъяснении
описана ситуация, когда кредитор предпринял попытку бесспорного
взыскания денежных средств с банковского счета основного должника. Эти
действия не увенчались успехом, поскольку на счете не было денег. Как
отметил Президиум ВАС РФ, в таком случае кредитор получает право
требовать исполнения от субсидиарного поручителя. Значит, доведения
процедуры взыскания до логического завершения не требуется.

Несмотря на такое регулирование, арбитражные суды при рассмотрении
требований из субсидиарного поручительства изредка проверяли исчерпание
кредитором возможности по получению исполнения из имущественной массы
основного должника. В частности, в одном из дел о взыскании
задолженности по муниципальной гарантии ФАС Уральского округа, отказывая
кредитору, указал: "Поскольку в отношении должника не закончена
процедура наблюдения, его неплатежеспособность в судебном порядке не
установлена, истец не утратил возможности удовлетворения своих
требований за счет основного должника"*(14). Очевидно, что условия
применения субсидиарности в данном случае являются неоправданно
завышенными (причем без специальных оговорок в договоре).

По-видимому, с целью упорядочения правоприменения в абз. 3 п. 35
постановления N 42 был повторно подтвержден тезис о мягкой
субсидиарности при применении правил ст. 399 ГК РФ. Однако там же
указано, что стороны имеют возможность согласовать условие о строгой
субсидиарности в договоре поручительства (абз. 4 п. 35 постановления N
42): "Судам также следует учитывать, что договором поручительства может
быть предусмотрено, что кредитор получает право на предъявление
требований к поручителю только после наступления определенных
обстоятельств (например, в случае неисполнения должником обязательства в
течение срока, установленного для исполнения исполнительного документа о
взыскании задолженности основного должника в пользу кредитора, либо
только в случае признания должника банкротом)".

Среди перечисленных оснований прямо не упоминается такой вариант
отлагательного условия, как завершение конкурсного производства в
отношении основного должника. Однако и свобода согласования
альтернативных условий Пленумом ВАС РФ неограниченна. Отсюда следует,
что стороны вольны предусмотреть любое условие.

Именно так этот пункт был истолкован участниками оборота, активно
использующими конструкцию субсидиарного поручительства (мы имеем в виду
фонды поддержки субъектов малого и среднего предпринимательства). Они на
лету подхватили эту идею. И это уже нашло отражение в практике
арбитражных судов, где все чаще стал фигурировать тезис о
преждевременности предъявления требования к субсидиарному поручителю.
Проведенный нами анализ показал, что формулировки строгих условий
предусматривают один из следующих вариантов: исчерпание возможности по
получению удовлетворения за счет основного должника и/или за счет иных
обязанных лиц.
Так, ФАС Западно-Сибирского округа рассмотрел дело по иску банка к фонду
поддержки предпринимательства о взыскании долга по договору
поручительства с условием о субсидиарной ответственности. Суды всех
инстанций единодушно отказали в удовлетворении иска, мотивируя свою
позицию следующим: "Руководствуясь статьями 361, 363, 399 Гражданского
кодекса Российской Федерации, Федеральным законом от 26.10.2002 N 127-ФЗ
"О несостоятельности (банкротстве)", приняв во внимание постановление
Пленума Высшего Арбитражного Суда Российской Федерации от 12.07.2012 N
42, суды обеих инстанций, дав толкование условиям договора
поручительства от 24.06.2011 N 719/1, установили, что основанием для
предъявления требования к фонду является выполнение банком таких
действий, которые бы привели к очевидному результату - неполучению
разумными способами полностью или частично денежной суммы по кредитному
договору от заемщика или иных кроме фонда поручителей; при этом в
предмет доказывания по настоящему договору входит факт невозможности
получения спорной денежной суммы от иных кроме фонда обязанных лиц"*(15).


Можно сказать, что в обществе уже назрела необходимость урегулирования
рассматриваемых проблем. Их актуальность значительно выросла в последнее
время. Как показывает современная хозяйственная практика, в такой форме
обеспечения чаще других нуждаются лица, относящиеся к инфраструктуре
поддержки субъектов малого и среднего предпринимательства (ст. 15
Федерального закона от 24.07.2007 N 209-ФЗ "О развитии малого и среднего
предпринимательства в Российской Федерации"). В этом случае у должника
по обеспечиваемому обязательству и поручителя общие имущественные
интересы отсутствуют. Мотивы предоставления поручительства - публичные
интересы, направленные на поддержку субъектов малого и среднего
предпринимательства. Поэтому вполне ожидаемо стремление фондов ко
всяческой минимизации потерь от удовлетворения кредитора. Кредиторов
тоже устраивает такой механизм обеспечения при уверенности в абсолютной
надежности субсидиарного должника.

Отсюда можно сделать вывод, что конструкция поручительства с условием
возмещения убытков востребована хозяйственным оборотом. Соответственно,
необходимо обеспечить ее жизнеспособность. Именно по этой причине
представляется, что судам не следует ставить под сомнение
действительность оговорок о строгой субсидиарности. Вместо этого
целесообразно отдавать предпочтение тому варианту их толкования, при
котором кредитор, действуя разумно, будет иметь возможность осуществить
права из обеспечения. Иначе в ближайшее время вера участников оборота в
институт субсидиарного поручительства будет окончательно подорвана.


*(1) См.: Чепцов А.С. Особенности субсидиарных обязательств в
гражданском праве // Нотариус. 2009. N 2; Прус Е. Недостатки
субсидиарных обязательств // ЭЖ-Юрист. 2005. N 21.
*(2) Суханов Е.А. Российское гражданское право: учеб. в 2 т. Т. 1: Общая
часть. Вещное право. Наследственное право. Интеллектуальные права.
Личные неимущественные права / отв. ред. Е.А. Суханов. М., 2011. С. 450.
*(3) См.: Савиных В.А. Субсидиарная ответственность: экономическое
содержание и правовая сущность // Вестник ВАС РФ. 2012. N 12. 2012. С.
59-69.
*(4) Аналогичная норма закреплена в абз. 2 п. 2 ст. 67.3 ГК РФ (в
редакции от 05.05.2014).
*(5) Суханов Е.А. Указ. соч. Т. 2: Обязательственное право. С. 53.
*(6) Цзянь Пин, Чжан Пэйлин. Гражданское право:учеб. Пекин, 1996. С. 230
/ цит. по: Ван Хайянь. Поручительство в системе способов обеспечения
исполнения обязательств в Китайской Народной Республике и России:
сравнительно-правовое исследование: дис. ... канд. юрид. наук. М., 2006.
С. 128.
*(7) Предеин К.Н. Поручительство в современном гражданском праве: дис.
... канд. юрид. наук. Екатеринбург, 2006. С. 127.
*(8) "Так, обращаясь прежде всего к римскому праву, то, как ниже будет
подробно изложено, мы видим, что кредитор имел неограниченное право
выбора между обращением взыскания на главного должника или же прямо на
поручителя. Только император Юстиниан в Новелле 4-й изменил этот общий
по Пандектовому праву порядок вещей, давая поручителю так называемое
beneficium excussionis или ordinis, т.е. право требовать, чтобы
взыскание обращено было прежде всего только на главного должника, и лишь
в случае невозможности получения полного или частичного удовлетворения
от последнего - на него, поручителя" (Нолькен А.М. Учение о
поручительстве по римскому праву и новейшим законодательствам.
СПб.,1884. С. 107).
*(9) Забегая вперед, отметим, что в ряде иностранных правопорядков такую
форму личного обеспечения именуют поручительством с условием возмещения
убытков.
*(10) См.: Бевзенко Р.С. Акцессорность обеспечительных обязательств. М.,
2013. С. 35.
*(11) Белов В.А. Поручительство. Опыт теоретической конструкции и
обобщения арбитражной практики. М, 1998. С. 53-54.
*(12) Бевзенко Р.С. Указ. соч. С. 27.
*(13) Там же. С. 28.
*(14) Постановление ФАС Уральского округа от 26.12.2006 N
Ф09-11423/06-С4 по делу N А60-11110/06-С3.
*(15) Постановление ФАС Западно-Сибирского округа от 16.05.2013 по делу
N А27-13867/2012.
*(16) Постановление ФАС Поволжского округа от 10.09.2013 по делу N
А12-613/2013.
*(17) Постановление ФАС Северо-Кавказского округа от 13.12.2013 по делу
N А32-2736/2013.
*(18) Постановление ФАС Московского округа от 29.07.2013 по делу N
А40-59943/12-42-266.
*(19) Здесь и далее обзор европейских правопорядков приведен по: Drobnig
U. Principles of European Law. Study group on a European Civil Code.
Personal security (PEL Pers. Sec.). Oxford, 2007. P. 244-250.
*(20) См.: Drobnig U. Op. cit. P. 244.
*(21) Ibid. P. 245-246.
*(22) См.: Drobnig U. Op. cit. P. 246-247.
*(23) Х. Вебер. Обеспечение обязательств. М., 2009. С. 149.
*(24) См.: Drobnig U. Op. cit. P. 266.
*(25) Ван Хайянь. Указ. соч. С. 110.
*(26) См.: Ван Хайянь. Указ. соч. С. 113.
*(27) См. там же. С. 112.
В статье проводится сравнительно-правовой анализ зарубежной и отечественной практики создания и деятельности комплексных образований. Автором выявляются общие черты и особенности в порядке регулирования создания и деятельности корпоративных объединений различных видов, в том числе транснациональных корпораций, что позволяет сделать вывод об их сходстве с производственно-хозяйственными комплексами. Производственно-финансовый комплекс представляет собой объединение без образования юридического лица, которое может создаваться в различных формах. К таким формам относятся как холдинговые модели, так и создаваемые в результате заключения организационного договора.

The article makes comparative-law analysis of foreign and Russian practice of creation and activity of complex formations. The author reveals general features and peculiarities in the procedure of regulation of creation and activity of corporate associations of various types including transnational corporations which allow to make conclusion regarding their similarity to manufacturing-economy complexes. Manufacturing-finance complex is the association without creation of juridical person which may be created in various forms. Such forms include both holding models and those created as a result of organizational contract.

[Spoiler (click to open)]Выбирая методику научно-правовых исследований производственно-хозяйственных комплексов, создаваемых в форме корпоративных объединений, необходимо учитывать множество факторов, в числе которых основной акцент необходимо сделать прежде всего на выявлении характерных черт рассматриваемых интеграционных образований с их организационно-правовыми особенностями. Вместе с тем при проведении комплексного исследования правовых проблем создания и деятельности таких комплексов в поле зрения должны находиться такие значимые для государств с рыночной экономикой вопросы, как инновационная и социальная направленность в деятельности субъектов предпринимательства в увязке с концепциями развития современных корпоративных объединений, функционирующих в нашей стране <1>.

--------------------------------

<1> См.: Экономический рост в Российской Федерации: проблемы и перспективы (доклад рабочей группы Национального экономического совета к обсуждению на VIII Российском экономическом форуме) // Российский экономический журнал. 2003. N 3. С. 16 - 17; Винслав Ю.Б. Социальная переориентация экономических преобразований: макро- и мезоуровневые аспекты // Российский экономический журнал. 2003. N 10. С. 4 - 5, 11.



Исходя из трактовки производственно-хозяйственных комплексов как совокупности юридических лиц, создаваемых для достижения специально обозначенных целей, необходимо учитывать, что они прежде всего формируются путем объединения нескольких корпоративных субъектов для решения задач по повышению эффективности своего производства и консолидации инвестиций в условиях конкуренции на рынке продукции, товаров и услуг.

Сравнительно-правовой анализ зарубежной и отечественной (включая советский период) практики создания и деятельности комплексных образований, в которых прослеживается объединение промышленного, строительного, транспортного и финансового капитала в лице крупных компаний стран с развитой рыночной экономикой, за время второй половины XX в. и начала XXI в. показывает, что процесс консолидации товаропроизводителей как между собой, так и с инвестиционными структурами, включая банки, получает новые импульсы, обусловленные в том числе возрастающей конкуренцией в транснациональных масштабах.

Выявление общего и особенного в соответствующих элементах правовых систем различных стран, которые определяют порядок регулирования создания и деятельности корпоративных объединений различных видов, в том числе транснациональных корпораций, приводит к выводу об их сходстве с производственно-хозяйственными комплексами. Данный аспект важен с позиции адекватной оценки инвесторами национального правового режима конкретной страны предполагаемого вложения капитала в сопоставлении со сложившейся, например, в Западной Европе правоприменительной практикой гарантий его возвратности и страхования возможных рисков.

Однако, давая оценку практике и отличительным чертам формирования объединений путем интегрирования предприятий как субъектов предпринимательства в России с созданием ими комплексных образований, в том числе бизнес-групп, следует учитывать наблюдаемое столкновение двух моделей взаимодействия промышленного, транспортного, строительного, торгового и кредитно-финансового секторов российской экономики <2>. На сегодняшний день в ряде стран накоплен обширный и многообразный опыт по созданию высокоинтегрированных объединений субъектов хозяйствования, имеющих как много общего, так и отличия в сравнении с такой разновидностью производственно-хозяйственных комплексов, включающих инвестиционные структуры, как финансово-промышленные группы (ФПГ).

--------------------------------

<2> Сергеев А.М. Интеграционные процессы в российской промышленности // Бизнес, менеджмент и право. 2003. N 3. С. 66 - 69.



В значительной степени это связано с историческими обстоятельствами, состоянием производства и развитостью рыночных отношений, спецификой национальной правовой базы, а также с принципами построения антимонопольного законодательства с целью обеспечения добросовестной конкуренции в соответствующих секторах рынка. Так, производственно-финансовые комплексы в странах Западной Европы, Японии, Корее, США формируются как по традиционной модели концерна во главе с крупными промышленными корпорациями, так и в форме универсальных многоотраслевых объединений с участием банков либо инвестиционных компаний.

Характеризуя процесс создания высокоинтегрированных объединений субъектов хозяйствования в контексте нормотворческой и правоприменительной практики стран со сложившейся рыночной экономикой, необходимо отметить, что в современном западном законодательстве с учетом сформировавшихся основных юридических доктрин такие объединения называются по-разному, в том числе "связанные предприятия", "системы компаний", "организации организаций", "товарищества товариществ", "товарищества второй ступени", а также "группы компаний" или просто "группы".

При этом доктринально в определении группы сложилось два основных подхода. Согласно первому в качестве группы рассматриваются юридически самостоятельные организации (единицы), связанные отношениями экономической зависимости, а также проводящие единую хозяйственную политику. Сторонники второго подхода считают, что группой являются только такие образования, в которых один из участников обладает контролем над другими, а следовательно, между ними должны существовать отношения подчинения или субординации <3>.

--------------------------------

<3> Подробнее об этом в увязке с положениями законодательных актов отдельных западных стран см.: Герасимов О.А. Подходы к проблеме финансово-промышленной интеграции в зарубежной науке // Бизнес, менеджмент и право. 2004. N 3. С. 54 - 55 и др.



Для стран с банковско-ориентированными промышленно-финансовыми комплексами, например для континентальной Европы, Японии и Южной Кореи, основная часть накапливаемых финансовых средств сосредоточена в коммерческих банках, а их кредитная политика ориентирована на обслуживание промышленных корпораций. В таких условиях банки фактически, как правило, совмещают функции долгосрочного кредитования промышленных предприятий и контроля за их деятельностью, что обеспечивается через систему участия в капитале товаропроизводящих корпораций, включая обладание контрольными пакетами их акций. При этом в банковско-ориентированных комплексах нет полного совпадения в их организационном построении, а также в механизме правового регулирования отношений между участниками таких корпоративных объединений.

Например, в Германии центром создания финансово-промышленных групп выступают чаще всего крупные банки, вокруг которых с учетом специфики рыночных и кредитных связей происходит межотраслевая интеграция промышленных концернов с инвестиционными предпринимательскими структурами в устойчивые производственно-финансовые объединения. Так, вокруг Deutsche Bank AG группируются такие промышленные концерны, как Bosch и Siemens, а вокруг Dresdner Bank AG - концерны Hochst, Grundig, Krupp. В свою очередь, эти промышленные концерны выступают в качестве устойчивого ядра группировки множества крупных и средних предприятий. Фактически в подобных случаях наблюдается как бы двухуровневая концентрация производственно-финансовых комплексов с вхождением одного в другой.

Наряду с финансово-промышленными группами в Германии распространены объединения, в которых центром выступают не банки, а сами промышленные концерны. К числу таких можно отнести группы "ИГ Фарбениндустри", Тиссена - Оппенгейма, Флика. Особой разновидностью ФПГ в Германии являются региональные группы, играющие в экономике ФРГ существенную роль, что наиболее отчетливо просматривается на примере Баварии, где Баварский ипотечный и вексельный банк и Баварский банковский союз выступают центрами двух финансово-промышленных групп. Характерной чертой для таких региональных ФПГ в Германии является их тесная связь с местной промышленностью и правительством земель.

Анализ законодательства Германии, включая Акционерный закон (АЗ) Германии, показывает, что в этой стране принято выделять четыре основные разновидности концернов, применительно к которым в германском предпринимательском праве признается практическая потребность в наличии связанных между собой предприятий с подчинением в их отношениях интересов одного товарищества (общества) интересам другого. Так, согласно § 18 АЗ Германии допускается создание договорных концернов, предпосылкой для которых является заключение общественного договора подчинения (§ 291 АЗ). Может сложиться фактический концерн в силу единого руководства (абз. 1 § 18 АЗ) на основании преобладающего участия предприятия в уставном капитале зависимого общества.

Во Франции и Италии практикуется поддержка создания так называемых национальных чемпионов, которые, по существу, являются наиболее крупными и конкурентоспособными на мировом рынке национальными объединениями корпораций, доминирующими в определенных секторах экономики. В экономике указанных стран, а также Испании и Португалии заметную роль играют холдинговые группы, созданные с участием предприятий, осуществляющих свою предпринимательскую деятельность на основе государственного имущества.

Как показывает анализ результатов сравнения специфики правовой природы отечественных и зарубежных производственно-хозяйственных (финансовых) комплексов, совокупность юридических лиц может построить свое взаимодействие чаще всего в виде основного и дочерних обществ либо на условиях полного или частичного договорного объединения своих материальных и нематериальных активов. Такая вариантность обусловлена прежде всего экономико-правовой спецификой производственно-финансовых комплексов, которые являются относительно новой и перспективной разновидностью объединения субъектов предпринимательской деятельности в России. Для более точного их позиционирования необходимо учитывать целевое назначение, задачи и принципы формирования таких комплексных образований в условиях активных рыночных преобразований в нашей стране.

В числе целей и задач создания производственно-хозяйственных (финансовых) комплексов чаще всего выделяются технологическая или экономическая интеграция для реализации инвестиционных либо иных проектов и программ, направленных на повышение конкурентоспособности и расширение рынков сбыта товаров и услуг, повышение эффективности производства, создание новых рабочих мест. Эти цели и задачи создания производственно-хозяйственных (финансовых) комплексов предопределили ряд основных подходов к формированию интеграционных образований как совокупности юридических лиц. При этом формирование таких корпоративных объединений, если исходить из примеров еще функционирующих ФПГ, может, как показывает практика, базироваться на сочетании различных подходов в зависимости не только от их целей и задач, но и от состава участников <4>.

--------------------------------

<4> Для адекватной оценки указанных признаков при создании ФПГ необходимо исходить не только из правовой, но и из экономической теории и методологии формирования и развития ФПГ в современной российской экономике, о чем см.: Пугиев А.С. Особенности формирования и управления ФПГ в условиях рыночной трансформации в России: Автореф. дис. ... канд. эконом. наук. Волгоград, 2001. С. 8 - 12 и др.



Сложившиеся подходы к построению производственно-хозяйственных комплексов путем их создания в качестве совокупности юридических лиц, действующих как основное и дочерние общества, свидетельствуют о возможном использовании так называемой холдинговой модели для формирования таких комплексов. В связи с этим необходимо отметить, что основу такого построения этих комплексов составляют положения ст. 105 ГК РФ "Дочернее хозяйственное общество" и ст. 6 Федерального закона от 26 декабря 1996 г. N 208-ФЗ "Об акционерных обществах" <5> - "Дочерние и зависимые общества". Суть данных норм заключается в том, что общество признается дочерним, если другое (основное) хозяйственное общество в силу преобладающего участия в его уставном капитале либо в соответствии с заключенным между ними договором или иным образом имеет возможность определять решения, принимаемые таким обществом.

--------------------------------

<5> СЗ РФ. 1996. N 1. Ст. 1 (с послед. изм. и доп.). Далее - Закон об АО.



Таким образом, наряду с классической холдинговой моделью построения производственно-хозяйственных (финансовых) комплексов действующее законодательство не исключает возможности создания таких корпоративных бизнес-групп на договорной основе либо по смешанному принципу. На процедуру заключения и условия такого договора оказывают влияние многие факторы, среди которых важными являются цели и задачи создаваемого комплекса, состав его участников и характер консолидации их активов с учетом модели построения того или иного производственно-финансового комплекса.

Формой закрепления порядка организации и принципов регулирования правоотношения между юридическими лицами, выступающими в качестве субъектов предпринимательской деятельности и входящими в состав таких интегрированных образований, является договор об их создании и регулирование взаимодействия участников. Он используется для фиксирования совокупности согласованных условий, имеющих определяющее значение в регулировании прежде всего организационных отношений, и ему отводится ключевая роль.

Следовательно, важным оценочным фактором в деятельности корпоративного объединения является условие о том, что оно может осуществляться на основании договора о создании комплекса с учетом его организационных особенностей. Такой договор как элемент локальной правовой базы следует рассматривать в увязке с нормами действующего законодательства в качестве правового инструмента регулирования деятельности конкретного корпоративного объединения.

Являясь формой закрепления порядка организации и принципов регулирования правоотношений между юридическими лицами, выступающими в качестве субъектов предпринимательской деятельности и входящими в состав таких комплексов, данный договор относится к категории организационных. Он используется для фиксирования согласованных условий, имеющих определяющее значение в регулировании прежде всего организационных отношений между участниками таких интеграционных образований.

Для качественной подготовки такого договора необходимо учитывать ряд его концептуальных особенностей в сравнении с другими видами договорных форм в сфере предпринимательства <6>. Его назначение, как и любого другого договора, - закрепление оснований возникновения, изменения или прекращения правоотношений, а также фиксирование самого обязательства между конкретными субъектами предпринимательства <7>.

--------------------------------

<6> О правовой природе предпринимательского договора и его видах см.: Занковский С.С. Предпринимательские договоры. М.: Волтерс Клувер, 2004. С. 50 - 53; Паращук С.А. Договоры в сфере предпринимательской деятельности. Гл. в кн.: Предпринимательское право в Российской Федерации / Отв. ред. Е.П. Губин, П.Г. Лахно. С. 911 - 916 и др.

<7> Дойников И.В. Хозяйственное (предпринимательское) право. Метод. указ. по изуч. курса. М.: Приор-издат, 2003. С. 109 - 110.



Особо следует отметить необходимость учета его целевой направленности на обеспечение правовой организации взаимодействия нескольких юридических лиц, объединяющих свои активы для совместной деятельности в определенной сфере как основной задачи создаваемого производственно-хозяйственного (финансового) комплекса.

Характеризуя обязательственную природу данного организационного договора, следует исходить из его функций, субъектного состава и характера регулятивного воздействия на участников складывающихся отношений в связи с формированием и функционированием самой группы. При этом следует учитывать его целевую направленность в правовой организации взаимодействия нескольких юридических лиц, объединяющих свои активы для совместной деятельности в определенной сфере, как основную задачу создаваемого корпоративного объединения.

Следовательно, по своим сущностным чертам этот договор ориентирован на регулирование именно совместной деятельности, имущественную базу которой составляет полное или частичное суммирование активов участников группы. Существенной чертой такого договора является его многосторонность, он заключается с участием нескольких юридических лиц, которые имеют взаимный интерес, обусловленный общей целью их объединения. На этот аспект следует обращать внимание в правоприменительной практике, поскольку в рассматриваемом договоре нет традиционного разделения на активную и пассивную стороны, наблюдаемого в двустороннем договоре. В многостороннем договоре все участники находятся в равном юридическом положении, имея по отношению друг к другу как права, так и обязанности <8>.

--------------------------------

<8> Шершеневич Г.Ф. Курс торгового права. Т. 1. СПб., 1908. С. 388.



Одно из главных назначений договора об организации рассматриваемых комплексов - определение объема, порядка и условий объединения активов участников группы. Закрепляя в рассматриваемом договоре условия по объединению активов участников комплекса, целесообразно обратить внимание на то, что объектом такого правоотношения является конечное благо конкретного правомочного субъекта в виде интереса и по поводу чего он осуществляет такую деятельность <9>. Важность данного фактора обусловлена тем, что именно объединяемые активы в порядке их консолидации свидетельствуют о характере участия конкретного юридического лица из состава комплекса в освоении того или иного совместного инвестиционного проекта.

--------------------------------

<9> Санникова Л.В. Об объекте обязательственного правоотношения // Государство и право. 2004. N 10. С. 57 - 64.



Таким образом, такой договор необходим не только при проведении организационных мероприятий на этапе создания именно производственно-хозяйственных комплексов, но и в процессе их функционирования, а также имеет свою перспективу при консолидации субъектов хозяйствования по холдинговой модели путем объединения основных и дочерних обществ. Для комплексов, созданных по типу классического холдинга через обладание контрольными пакетами, такой договор целесообразен прежде всего для регулирования взаимодействия его участников.

Суммируя изложенное по проблемам рассматриваемых корпоративных объединений субъектов предпринимательства (хозяйствования) в русле исследуемого предмета и опираясь на приведенные доводы, можно констатировать, что производственно-финансовый комплекс представляет собой объединение без образования юридического лица, которое может создаваться в различных формах. К таким формам можно отнести как холдинговые модели с включением в состав таких объединений только корпоративных субъектов предпринимательства, так и создаваемых в результате заключения организационного договора. Одной из главных целей такого объединения капитала является повышение эффективности своей коммерческой деятельности корпоративных субъектов путем активизации инвестиционных процессов.

Profile

hozpravo_nn
Предпринимательское (хозяйственное) право
Website

Latest Month

October 2019
S M T W T F S
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner